Скрутили и повели беднягу Васюка на суд к Пугачеву.
А у того короток был суд: «до утра держать под замком в сарае, а утром повесить».
Емелька Пугачев не хотел постыдной огласки, что у его молодой жены есть полюбовник, спешил отделаться от Васюка… и едва только стало рассветать, как лихой казак-бо-гатырь был повешен на перекладине ворот того дома, в котором жила «царица» Устинья Петровна.
Из окон Устиньиной горницы видно было, как с петлей на шее болтался ее «милый, сердечный друг Васильюшка» с искаженным от страшной смерти лицом.
По поводу этой казни между казаками, как уже сказали, был сильный ропот:
— Уж больно крут стал царь.
— И не говори, так рвет и мечет!
— Нашего брата-казака стал вешать без суда и разбора.
— У него короткий суд…
— Разве это суд!
— Надо, братья-казачество, маленько поукротить царя-то…
— Известно надо…
— Из-за бабы казака повесил…
— Василько в воровстве царь обличил.
— Какое в воровстве… Станет Василько воровать… К Устинье Петровне он в горницу залез… Вот царь-то и озлобился на Васильку.
— За это дело всяк муж озлобится.
— Не женись на молодой девке…
— Устинья — огонь девка!..
— Сказывали царю, не женись, не послушал.
— И пусть теперь на себя пеняет.
— А что он с своей «царицей-то» сделал?
— Известно, по головке не погладил…
— Сказывают, бил ее долго и больно…
— Хорошо, что не убил совсем.
— И убьет, если попадет ему под сердитую руку. И тестя своего, «министра двора», говорят, царь так лупцевал плетью, что, слышь, слег старик.
— Какой он царь! — вступил в разговор с своими товарищами один старый казак.
— А кто же он?
— Иль не знаете? Если не знаете, то скоро узнаете! — проговорив как-то таинственно эти слова, старый казак умолк и замешался в толпу казаков, изъявлявших свое неудовольствие на Пугачева за казнь Васильки.
Появился Пугачев мрачный и злобный; переговаривавшиеся казаки смолкли и разошлись, унося в своих сердцах недружелюбие и недоверие к «императору» Петру Федоровичу.
Пугачев в порыве злобы хотел было убить Устинью, уличив ее в неверности, но раздумал и, не делая огласки, «маленько поучил ее», хоть это ученье «маленькое» уложило Устинью Петровну в постель на целых три месяца.
Теперь она еще более возненавидела своего постылого мужа-самозванца. Досталось от Пугачева и тестю, Петру Кузнецову: необузданный и злобный Емелька до тех пор бил его плетью, пока старик не упал без чувств.
Разделался Пугачев и с другими «чиновными особами», приставленными им для охраны «благоверной царицы» Устиньи Петровны, за то, что они не блюли ее и допустили «вора» влезть в окно ее горницы.
Самозванец поставил к жилищу своей жены новую стражу с приказом, под смертной казнью, за ворота не выпускать «царицу», и ускакал из городка под Оренбург с твердой надеждой взять приступом этот город.
LXXIV
В взволнованном Пугачевым крае дела принимали все более и более худой оборот: ожидали возмущения всего Яицкого края; башкирцы тоже волновались. Пугачев подкупил их старшин, и они стали нападать на русские селения и присоединяться к мятежникам. Служивые калмыки бежали. Другие инородцы, как то: мордва, чуваши и черемисы тоже возмутились и перестали повиноваться правительству.
Нечего говорить про крестьян: они целыми ватагами перебегали к самозванцу Пугачеву.
Губернаторы: оренбургский — Рейнсдорп, казанский — фон Брандт, симбирский — Чичерин и астраханский — Кречетников не знали, что делать, что предпринимать, потому что мятеж становился почти общим во вверенных их управлению губерниях. Они известили государственную военную коллегию о мятеже и просили вспомогательного войска.
Тяжелые обстоятельства того времени благоприятствовали беспорядкам.
Наши войска находились в Турции и в возмутившейся Польше.
Приказано было нескольким ротам и эскадронам из Москвы, Петербурга и Новгорода спешить в Казань. Начальство над этими отрядами поручено было генерал-майору Кару. Но он, видя, что ему не подавить и не одолеть мятежа, оставил армию и уехал в Москву, чем навлек на себя большую немилость государыни. Его заменил Бибиков.
На другой день праздника Рождества Христова, в морозную ночь, Александр Ильич, как уже мы сказали ранее, с большими уполномочиями, данными ему императрицей, прибыл в Казань.