— Бог даст дождетесь.
— Нет, голубчик, чувствую, что не дождусь. Смерть ведь не ждет. Она ко мне близка.
— Доктора говорят, что ваша болезнь не внушает никакой опасности, — успокаивая больного, проговорил Серебряков.
— Что доктора, не верю я им… их медицинская кухня — чепуха! Что Богу угодно, то и будет… Что было в моей силе, я сделал… теперь доделывать немного осталось… пусть другой кончает… а мне не суждено…
Александр Ильич смолк и закрыл глаза.
— А тяжело умирать, вдали от семьи одинокому и не довершив начатого, — опять тихо заговорил он.
— Скоро, ваше превосходительство, Пугачев и его шайка будут совсем истреблены.
— А все же я не дождусь, не дождусь.
— Разве вы так плохо себя чувствуете? — грустно спросил Серебряков.
— Плохо, голубчик, совсем плохо… умирать надо… Всему конец. Ах, что же я совсем было забыл написать про тебя в Питер, оправить тебя, хоть и ты и невиновен. Сегодня же напишу… Ох, горе, писать не могу, и голова и руки слабы… заставить писать кого-нибудь под диктовку, я подпишу. Вот немного отдохну, а там продиктую…
Проговорив эти слова, Александр Ильич впал в забытье.
Дни его были сочтены.
Серебряков с грустью посмотрел на умирающего главнокомандующего и вышел из горницы.
Теперь Серебряков о себе не думал, а думал он о Бибикове.
«Господи, неужели умрет Александр Ильич? С его смертию Россия лишится славного полководца… Пугачев будет торжествовать, услыша о его смерти, да и все мятежники порадуются. А может главнокомандующий и поправится… Едва ли: уж больно он слаб», — таким размышлениям предавался Серебряков, идя в свою избу, где остановился.
И по прошествии нескольких часов после разговора, происходившего между Бибиковым и Серебряковым, распространился слух, что главнокомандующего не стало.
Это печальное извести поразило многих и в особенности бедного Серебрякова.
Бибиков не успел послать нужную бумагу в защиту Серебрякова, и он опять остался в сильном подозрении у начальства, на него смотрели почти как на изменника, находившегося у Пугачева «в писарях».
У Серебрякова явилось немало недоброжелателей, когда Бибиков приблизил его к себе и назначил своим адъютантом. Со смертию Бибикова опять начались несчастия Серебрякова: злая судьба не переставала его преследовать повсюду.
Ему посоветовали немедленно оставить нашу армию.
— Я по закону должен бы с вами поступить, как с изменником, со слугою Пугачева, но я этого не сделаю потому, что покойный Александр Ильич был к вам расположен, — строго проговорил Сергею Серебрякову генерал Ларионов, который на время вступил в исправление обязанностей главнокомандующего.
— Покойный Александр Ильич верил мне и не признавал меня за изменника, он даже хотел писать обо мне в Питер, выставляя меня невиновным, — печально проговорил молодой офицер.
— Может быть, хотел, но не послал.
— Смерть помешала ему сделать это… ваше превосходительство.
— Так или иначе, но бумага об вас не послана… И мы на вас смотрим, как, как…
— Пощадите, ваше превосходительство, — чуть не плача, проговорил Серебряков.
— Какой вам еще надо пощады, я и то, нарушая закон, даю вам свободу, — холодно промолвил генерал Ларионов.
— Куда же мне идти, ваше превосходительство?
— Куда угодно, только скорее; вам оставаться при армии неудобно, вы это сами должны донимать.
— За что судьба так безжалостно меня преследует! — как-то невольно вырвалось у бедняги.
— Уже этого я, правовые знаю, — холодно и насмешливо сказал Ларионов; он недолюбливал за что-то Серебрякова. — Можете также взять с собою и тех двух мужиков, помилованных покойным главнокомандующим, в нашей армии им тоже нет места, — добавил он.
Ларионов говорил про дворового Михалку Трубу и про мужика Демьяна.
Волей-неволей пришлось Серебрякову оставить нашу армию, и он, в сопровождении Демьяна и Михалки, направился к Москве.
Дорога из Оренбурга к Москве была еще не совсем очищена от мятежников, и нашим спутникам пришлось идти с большою опаскою.
LXXIX
Труден и продолжителен был путь Сергея Серебрякова и его спутников из Оренбурга в Москву. Как мы уже сказали, шайки пугачевцев еще бродили в той местности, хоть наши войска и разбивали их.
Полковник Михельсон, Фрейман, кн. Долгорукий, Голицын и другие начальники отрядов разбивали пугачевцев и целыми сотнями брали в плен.
Но возмущение совсем еще не было подавлено, и, разбитый наголову, Пугачев снова набирал и увеличивал свою шайку.