— Что ж, пойдемте, я живу отсюда недалеко.
— А ты, Демьян, как в Казани-то очутился? — спросил дорогою у мужика старик приказчик.
Но бедняга Демьян так устал и отощал, что едва держался на ногах, — ему было не до ответов.
— А ты, дедушка Егор, прежде дай поесть Демьяну. Соловья баснями не кормят, — промолвил Мишуха Труба.
— Ишь как, сердечные, вы заморились.
— Еще бы не замориться без гроша в кармане, — проговорил со вздохом Серебряков.
— Как, барин, неужели у вас нет денег?
— Если бы были, то и нужды не терпели бы.
— Что же, поживите у меня… А там мы все и в Москву двинемся, мне надо к князю Платону Алексеевичу с докладом.
— Мне тоже надо поспешить в Москву и также с докладом к князю, — сказал княжеский дворовый Мишуха Труба.
— Да расскажи, пожалуйста, Мишуха, зачем его сиятельство прислал тебя в стан, к злодею Пугачеву?
— Все будешь знать, дедушка, скоро состаришься, — с насмешливой улыбкой ответил приказчику Мишуха Труба.
Жена Егора Ястреба, добрая Пелагея Степановна, немало удивилась, когда ее старик муж привел незнакомых гостей. Она знала только одного мужика Демьяна.
Тани в то время не было дома, она была в гостях у подруги. И когда молодая девушка возвратилась домой, то тоже немало была удивлена, увидя у своего «названного отца» молодого офицера; она узнала Серебрякова с первого взгляда, хотя на нем был надет мужицкий кафтан, но при Егоре Ястребе Таня и виду не показала, что знакома с молодым офицером.
Улучив время, когда в горнице остался один Серебряков, Таня обратилась к нему с таким вопросом:
— Ну, барин, и удивил же ты меня. Как это ты в Казани-то очутился?
— Судьба закинула меня сюда, — со вздохом ответил ей молодой офицер.
— А мы думали, пугачевцы-разбойники тебя убили.
— Эх, Таня, лучше бы они меня убили, хоть бы один конец был.
— Что ты говоришь, сердечный?
— Правду говорю, Таня, судьба-злодейка доконала меня… Измучился я, исстрадался и смерти своей, мол, рад буду.
— Эх, барин, видно, забыл ты и про свою возлюбленную княжну?
— Уж где ее, голубку, забыть..: До смерти буду помнить.
— Помнить будешь, а сам умирать собираешься… А ты полно, барин, не все же судьба будет тебе злой мачехой, будет и любящей родной матерью, «настанет и на твоей улице праздник», — участливо проговорила молодая девушка.
Вошедший в горницу Егор Ястреб помешал их разговору.
— Ну, барин, беда: слышь, злодей Пугачев со своей ватагой к городу приближается, — тревожным голосом проговорил старик, обращаясь к Сергею Серебрякову.
Он сказал правду: самозванец, оправившийся от поражений, быстро приближался к Казани.
LXXX
Самозванец с новой ватагой, состоящей из всякого сброда, двинулся было к Екатеринбургу, но там было много войска, и он обратился к Красноуфимску.
Пугачев грозил Казани. Кама была ему открыта, и он с старшинами стал высматривать по берегам удобные места для переправы. Переправившись через Каму, самозванец стал приближаться к Казани.
Губернатор Брант принял меры к защите города.
В Казани в то время находилось только полторы тысячи войска, но вскоре составилось шеститысячное ополчение. Полковник Толстой с конным отрядом солдат выступил против Пугачева и встретился с ним в двенадцати верстах от города. Шайка Пугачева превосходила количеством отряд Толстого, но, несмотря на это, кавалеристы сражались как львы. Герой Толстой был убит, и отряд его рассеян.
Прошел день. Пугачев показался на левом берегу реки Казаики и расположился лагерем. В виду всех казанских жителей он ездил рассматривать город. Самозванец сделал приступ на город. Прямо против Лрского поля находилась главная городская батарея. Самозванец не пошел этой дорогой. Он отрядил к предместью всякий сброд, почти безоружный; казаки подгоняли их нагайками, и скоро лощины и овраги, находившиеся на краю предместья, были заняты мятежникахми.
Пригородные слободки пылали в огне. Мятежники сбили караулы и рогатки и с диким криком бросились по городским улицам. Жители и войско принуждены были искать спасения в крепости-кремле.
Казань стала добычей мятежников. Они вбегали в дома, в лавки и все предавали грабежу. Той же участи подверглись церкви и монастыри. Пугачевцы врывались в храмы, святотатственно обдирали ценные оклады с икон, выносили церковную утварь и предавали смерти всех без разбора.
Казань была залита огнем и кровью. Толпа бесновалась, и в сумятице били своих, принимая их за горожан. Крики и вопли, треск выстрелов, горевшие строения, море огня и едкий дым — все это представляло собою ад.