— Неужели, Таня, ты говорила с Сергеем Дмитриевичем, сидя на дереве? — с улыбкой спросила княжна.
— А то как же; дерево то высокое да суковатое, сяду на сук да и почну с ним говорить.
— Про что же вы говорили?
— Про что придется, а больше про вас, княжна.
— Что же вы про меня говорили?
— Про вас спрашивал Серебряков. Любит он вас, княжна, крепко любит…
— И я люблю Сергея Дмитриевича.
— Так ли, княжна?
— Разумеется, иначе и быть не может.
— Простите, княжна, а мне думается, что вы говорите неправду.
— Таня, что ты, ты не веришь моим словам? — упрекнула княжна молодую девушку.
— Княжна, я думала… я…
— Что ты думала, что?
— Я… я думала, что вы влюблены в этого красавца, придворного барина-вельможу?
— Ты говоришь про Потемкина?
Княжна густо покраснела.
— Да и нельзя не полюбить такого красавца.
— А я не люблю его, понимаешь ли, не люблю.
— Ох, княжна голубушка, простите.
— Я люблю Сергея Дмитриевича, его одного.
— И он, мол, вас, княжна, любит, да как еще! Когда гостил у нас в Казани, только и разговору про вас было. Исстрадался, измучился по вас, сердечный. Горькая его доля, горькая, нельзя его не пожалеть.
— Ты не знаешь, Таня, как я жалею Сергея Дмитриевича.
— Может, его, сердечного, давно и в живых нет, попал к Пугачеву и погиб.
— Не говори так, твои слова мне больно слушать, я жду возвращения Сергея Дмитриевича. Его спасет Бог, я знаю, мне про то сердце говорит, настанет день радости.
— Может быть, только, княжна, не скоро.
— А все же настанет.
— Если и вернется офицер Серебряков, то едва ли князь, ваш батюшка, согласится снарядить вас с ним под венец.
— Согласится, непременно согласится, папа про то мне говорил; только бы вернулся Сергей Дмитриевич, тогда я вознагражу его за все несчастия, которые он из-за любви ко мне вытерпел, я постараюсь его сделать счастливым, — с волнением проговорила княжна Наташа.
Говорила она правду, ее сердце принадлежало одному только Серебрякову и безраздельно.
— Простите, княжна, а я, глупая, смела думать, что вы разлюбили Сергея Дмитриевича.
— Нет, Таня, не скоро того разлюбишь, кого полюбишь первой любовью. Ты, видно, еще не испытала этого.
— И то, княжна, не испытала.
— Ты никого не любила и не любишь? — пристально посматривая на Таню, спросила у ней княжна.
— Да, княжна, не любила, — подавив в себе вздох, тихо ответила молодая девушка, печально наклонив свою красивую головку.
Таня на этот раз говорила неправду: сердце ее было занято — оно принадлежало молодому, красивому парню-бога-тырю Мишухе Трубе.
Таня полюбила его с того раза, как Мишуха Труба вместе с Серебряковым пришел к ним в Казань просить у ее названого отца приюта и кусок хлеба. Таня не могла не обратить внимания на удаль и на молодечество Мишухино и отдала ему свое сердце, и никому про то не говорила.
Неизвестность участи возлюбленного тяжело отозвалась на Тане и вызывала у нее слезы и тоску; горе свое молодая девушка старалась скрывать от всех, даже скрывала и от Пелагеи Степановны.
Во время пребывания в Москве императрицы Екатерины Алексеевны назначались балы за балами, увеселения за увеселениями. Этими пышными и блестящими балами мудрая государыня как-то невольно заставляла москвичей забыть то страшное несчастие, которое разразилось над Москвой в 1771 году, т. е. страшный мор, унесший в могилу десятки тысяч народа. Былое горе стало забываться, москвичи веселились, их веселость усугублялась еще более, когда до их ушей доходили радостные известия с волжских губерний о победе войска над мятежниками-пугачевцами.
Вот искрой пронеслась радостная весть, что злодей Пугачев взят, все его мятежные шайки разбиты и что самого Пугачева везут на расправу в Москву.
Это известие заставило порадоваться весь народ.
LXXXIV
Скажем о последних действиях мятежника Пугачева.
Мы уже знаем, что он, напуганный гусарами Михельсона, бежал из-под Казани, оставив свою жену Софью с детьми и красавицу Устинью.
Их отправил Михельсон под строгим караулом в Казань.
За Пугачевым было послано в погоню войско, но он бродил то в одну сторону, то в другую, обманывая тем солдат.
Несколько сотен мятежников, хорошо вооруженных, опять присоединились к Пугачеву, и он с ними переправился на другой берег Волги.