Из Пензы Пугачев направился к Саратову.
В то время в Саратове находился будущий поэт Державин, в чине гвардии поручика: «резкий ум и пылкий характер доставили ему важное влияние на общее мнение».
По совету Державина внутри города сделали несколько укреплений, перевезли туда казну и другие драгоценности; лодки на берегу сожгли, расставили батареи и приготовились идти навстречу Пугачеву.
Саратовский комендант Бошняк не соглашался с мнением Державина, но его никто не слушал.
Пугачев подошел к Петровску. Державин с отрядом донских казаков поскакал туда, чтобы вывезти казну, порох и пушки, но, подъезжая к городу Петровску, услыхал колокольный звон и увидал горожан, которые шли с покорностью навстречу самозванцу.
Державину не оставалось ничего более, как вернуться назад.
Пугачев подступил к Саратову, занял «Соколову» гору, господствующую над городом, поставил батарею и стал стрелять. С первого выстрела разбежались крепостные казаки и горожане. Пугачев кинулся с горы на крепость. У коменданта Бошняка находилось немного солдат, верных своему долгу, и вот герой Бошняк с шестидесятью солдатами и офицерами, с этой горстью защитников, выступил из крепости и целых шесть часов подряд прокладывал себе дорогу сквозь многочисленные толпы мятежников.
Темнота ночи помогла Бошняку, и он благополучно достиг берегов Волги, казну и канцелярские дела отправил в Астрахань, а сам прибыл в Царицын.
Саратов находился в руках Пугачева.
Мятежники с дикими криками перебегали из дома в дом, предавая все грабежу. Кабаки были разбиты, колодники выпущены. Несчастные дворяне, попавшиеся в руки злодеям, были, по обыкновению, повешены.
В Саратове Пугачев засиделся. Он знал, что за ним вдогонку идут солдаты, и, назначив в коменданты города Саратова Ефимцева, поспешил оставить город.
Едва прошло два дня, как вышел из Саратова Пугачев, туда уже прибыл полковник Муфель со своим отрядом, а спустя немного — Михельсон с гусарами.
Оба отряда соединились и поспешили вслед за мятежниками.
LXXXV
— Это что такое за птица? — с насмешливой улыбкой спросил Пугачев, показывая на дрожавшего от страха маленького, худенького человека с длинными волосами, в каком-то странном одеянии.
Это был астроном Ловиц, случайно попавший в руки мятежников, когда Пугачев свирепствовал по берегу Волги, скрываясь от преследовавшего его Михельсона.
Астроном Ловиц с мертвенно-бледным лицом просил себе пощады у злодея.
— Кто это? — повторил свой вопрос Пугачев, обращаясь к своим приближенным.
— А пес его знает… По обличию похож на колдуна!
— Эй, сосулька, кто ты будешь? — ударив по голове Ловица, спросил у него Пугачев.
— Я… я астроном, господин! — на ломаном русском языке ответил ему Ловиц.
— А это что будет за штука такая?
— Астрономия, господин, наука, изучающая звезды и планеты небесные.
— Вот оно что… Так ты, выходит, звездочет?
— Так, мой господин!
— Умеешь ли ты узнавать судьбу человеческую по звездам?
— Нет, господин!
— Плохо твое дело, немчура!
— Для того, господин, чтобы узнавать судьбу человеческую по звездам, есть другая наука, и той науке я не обучался.
— Плохо, мол… Я думал, что ты мне погадаешь по звездам небесным о моей судьбине, а ты, выходит, гадать не умеешь, а только звезды считаешь.
— Так, господин мой!..
— Ну, так я прикажу тебя повесить, ближе к звездам будешь, ну и считай их на досуге! — с наглым смехом проговорил самозванец, приказывая казакам повесить астронома.
— За что же, господин мой?.. Пощади!..
Несчастный Ловиц упал на колени.
— Говорю к звездам ближе будешь. Тащите его!
Астроном Ловиц, несмотря на все его мольбы, был повешен.
Так злодействовал Пугачев, предавая всех казни, не разбирая ни пола, ни возраста.
Самозванец пустился вниз к «Черному Яру». Мятежников у него было хоть и очень много, но все они были плохо вооружены и состояли из всякого сброда.
Пугачев направился к Царицыну и остановился в ста пятидесяти верстах от него.
Михельсон шел по его пятам.
Пугачев остановился на высокой горе, между двумя дорогами.
Михельсон обошел его ночью и стал с своими гусарами против мятежников.
Самозванец пришел в бешенство, увидя перед собой своего грозного и храброго преследователя, но не смутился и смело направился на Михельсона с своим сбродом.
Несколько пушечных выстрелов достаточно было, чтобы расстроить ряды мятежников и обратить их в бегство.