Они бежали, оставляя победителям пушки и весь обоз.
Напрасно Пугачев старался остановить бежавших мятежников. Он проклинал, угрожал, но его никто не слушал.
Пугачев принужден был сам бежать.
Михельсон ударил им в тыл и преследовал их сорок верст.
Вся дорога усеяна была убитыми и ранеными мятежниками. Их убито было в этом сражении до четырех тысяч и взято в плен до семи. Остальные же мятежники рассеялись.
Пугачев с небольшим отрядом сообщников переплыл Волгу выше «Черноярска», чем и спасся от преследовавших его солдат, опоздавших четвертью часа.
Это поражение решило судьбу Пугачева.
Граф Панин послал об этом радостное известие в Петербург.
По дороге к Царицыну мелкою рысцой бежали две деревенские лошаденки, запряженные в простую телегу с рогожным верхом.
Лошадьми управлял рыжебородый мужичонка, с ним рядом на облучке, в солдатской куртке и фуражке, с щетинистыми усами и небритым подбородком, мрачным выражением лица, сидел, очевидно, денщик ехавшего в телеге не то офицера, не то рядового.
На сидевшем в кибитке маленьком худеньком человечке, с редкими волосами на голове, с продолговатым, умным и энергичным лицом, надета была тоже солдатская куртка и фуражка, а на офицерском шарфе через плечо висела короткая шпага. Его длинная шея была закутана не то платком, не то какой-то тряпкой.
Сидевший в телеге сладко дремал, как маятник раскачиваясь из стороны в сторону своим худым туловищем. Он то закрывал, то раскрывал небольшие выразительные глаза. Это был Александр Васильевич Суворов, гордость и слава русского оружия, прогремевший на всю Европу своими победами. Еще при жизни покойного главнокомандующего Бибикова усмирять мятеж хотели послать генерала Суворова, находящегося в то время под стенами Силистрии (война с турками тогда еще продолжалась), но граф Румянцев-Задунайский не отпустил Суворова, «чтобы не подать Европе слишком большого понятия о внутренних беспокойствах государства». Такова была слава Суворова.
Как только заключили мир с турками, Суворов получил назначение ехать немедленно в те губернии, в которых свирепствовал еще мятеж.
Граф Панин дал Суворову огромные полномочия и предписание начальникам войск и губернаторам беспрекословно исполнять все его приказания.
— Смотри, как енерал-то носом клюет! — улыбаясь во весь свой широкий рот, проговорил мужичонка, толкнув локтем денщика Суворова, Прошку.
— Видно, не выдрыхся! — мрачно ответил тот.
— Поспать енерал любит, нечего сказать!..
— День и ночь спит и все не выспится…
— А генерал-то, говорят, важнейший «ирой»!
— Кто говорит-то? — сердито спросил у мужичонки генеральский денщик.
— Да все…
— Да кто все-то, осина?..
— Все говорят, важнейший и храбрый генерал Суворов…
— А ты не верь…
— Неужели не верить?..
— Не верь, говорю…
— Прошка, ты там что, про что рассуждать изволишь? — послышалось из кибитки.
— А вам на что? — хмуро отвечал генералу денщик.
— Любопытство меня донимает, Прохор Иваныч, про что вы изволили речь вести!..
— Мало ли про что…
— Наверное, меня ругал… Ох, Господи, помилуй, разморило, хоть бы на ночлег…
— Еще солнце-то высоко а вы уж про ночлег!..
— Обленился я, Прохор Иваныч, обленился… О, Господи помилуй!..
Наступило молчание, прерываемое тяжелыми вздохами, выходившими из глубины кибитки.
Мрачный Прохор тоже клевал носом, сидя на облучке.
Бодрствовал только один возница-мужичонка; он то понукал своих кляч, то вполголоса мурлыкал какую-то песню.
— Ну, вот и приехали! — гаркнул он во все свое мужицкое горло, увидя стоящую небольшую деревушку.
— Что, что?.. Куда приехали? — с испугом воскликнули в один голос Суворов и его денщик.
— А на ночлег-то… — добродушно улыбаясь, ответил мужичонка.
— А ты глотку-то не дери, пес!.. Не пугай генерала!..
И внушительная затрещина по шее заставила мужичонку невольно пригнуться к телеге.
— Чего ты дерешься-то, ведь я тебя и в морду!.. Крыса ты этакая!..
— Тронь-ка!..
— И трону, не дерись!..
— Ну вы, что там сцепились, водой прикажу разнимать… Ишь баталию затеяли!..
Денщик Прошка и мужичонка-возчик, готовые вступить врукопашную, принуждены были ограничиться только толчками в бок, которыми они щедро угощали друг друга, пока лошаденки не въехали в околицу деревни и не остановились у первой попавшейся избы.
У ворот этой избы стоял старый солдат с ружьем.