— Здорово, служба! — быстро выскакивая из телеги, громко проговорил Суворов.
— Здравия желаю, ваше превосходительство! — делая честь ружьем, гаркнул солдат.
— Ты меня знаешь? — спросил Суворов.
— Как не знать отца-командира Александра Васильевича!..
— Хорошо, помилуй Бог, хорошо! Вместе, значит, с врагом рубились, из пушек палили, города брали, так что ли?
— Так точно, ваше превосходительство!..
— Где же со мной в деле был?
— «Аршаву» вместе брали, ваше превосходительство!
— Вот молодчина, Господи помилуй! У, какой молодчина!..
Суворов несколько раз подпрыгнул, ударил себя ладонями по бедрам и громко крикнул по-петушиному.
Солдат с ружьем радостно усмехнулся, возница с изумлением вытаращил глаза, а мрачный Прошка прошипел:
— Ишь тебя разбирает!
— А зачем ты тут торчишь, служба? — спросил у солдата Суворов.
— Арестанта в Питер везем, ваше превосходительство, так я на карауле.
— Какого арестанта?
— Офицера.
— Ой, служба, не врешь ли? Неужели офицер в арестанты попал?
— Так точно, ваше превосходительство!
— Кто же приказал?
— Полковник Михельсон, ваше превосходительство!
— Странно, помилуй Бог, странно… Офицер-арестант в такое время! А за какую провинность?
— Не могу знать, ваше превосходительство!
— Пойти взглянуть на чудо морское.
Проговорив эти слова, Суворов быстро пробежал двор и сени и очутился в душной, низенькой избенке, в два окна.
В избенке, около дверей, сидел другой солдат, а у оконца, печально облокотившись о стол руками, помещался Серебряков; на нем все еще находился мужицкий армяк.
Его везли в Петербург.
Так как день клонился к вечеру, то солдаты, сопровождавшие Серебрякова, остановились на ночлег в той деревне, куда приехал Суворов.
Сергею Серебрякову не случалось ранее видеть Суворова, и он немало удивился, увидя маленького человека, в солдатской куртке, быстро вбежавшего в избу.
— Где, где арестант-офицер, помилуй Бог?..
— Я… что надо? — ответил Серебряков, нехотя поднимаясь с своего места.
— Ты, ты офицер?! — удивился Суворов, посматривая на армяк Серебрякова.
— Ну, да…
— А зачем же на тебе, помилуй Бог, эта хламида?..
— А тебе какое дело?.. Кто ты и что тебе надо?..
— Кто я — изволь скажу: я генерал-поручик Александр Суворов!
— Как, вы… вы Александр Васильевич Суворов, герой, заставляющий удивляться Европу…
Сергей Серебряков растерялся.
— Ишь куда махнул, уж и Европу я удивляю своим геройством… Ну, братик, до этого еще далеко!.. Расскажи-ка, что ты набедокурил?.. Зачем обрядили тебя в эту хламиду, везут доброго молодца в город Питер под конвоем?..
Правдивый и довольно печальный рассказ злополучного Серебрякова не мог не тронуть добрую и отзывчивую душу генерала Суворова.
Он со вниманием выслушал этот рассказ или скорее исповедь, вылившуюся из небольшой груди молодого офицера.
— Бедняга, сердяга, помилуй Бог, и-и сколько бед и напастей… Сколько испытаний… И из-за чего — молодость, неопытность… Что делать, помилуй Бог! Со всяким может случиться… А ты голову не вешай — «на Бога надейся, а сам не плошай», никто как Бог… Если жив останусь — буду в Питере, словечко матушке-царице за тебя замолвлю! — скороговоркой проговорил Александр Васильевич и принялся бегать по избе из угла в угол, как бы что обдумывая и соображая.
— Ты говоришь, злодей Пугачев повесить тебя хотел? — останавливаясь против Серебрякова и в упор смотря на него, спросил Суворов.
— Так точно, ваше превосходительство, петля уже была готова и находился я на один волосок от смерти.
— Вот видишь, Бог-то тебя спас… Бог тебя спас от смерти, и от всех несчастий спасен ты будешь… А тебя я попомню, голубчик, расспрошу Михельсона… Михельсон хоть и аккуратный немец, а попал впросак: правого принял за виноватого!..
— Так вы не верите, ваше превосходительство, что я изменник?..
— Не верю… Какой ты изменник, помилуй Бог!.. Михельсон погорячился, надо бы ведра два вылить на него холодной воды… Фу, как жарко!.. Прошка, Прошка, не откликнется, злодей: он с норовом у меня, помилуй Бог, грубости не любит… Прохор Иваныч, сделайте такую милость, покажитесь!
— Ну, что вам еще надо?.. — мрачно откликнулся денщик, немного притворяя дверь и показывая свои щетинистые усы.
— Готовь, Прошка, ужин генералу… Щи да каша — мать наша, помилуй Бог!.. И ты со мной отужинай, господин офицер!
Сергей Серебряков с каким-то благоговейным чувством и неподдельным восторгом смотрел на этого маленького, тщедушного человека, слава которого уже начинала греметь во всех концах Европы и которому суждено было быть военным гением не только своего времени, но и всех веков.