— Будь тверда, дитя мое, и не волнуйся. Серебрякова обвиняют в страшном преступлении, в соучастии с Пугачевым.
— Возможно ли… Боже!.. Сергей Дмитриевич — соучастник Пугачева! — горькие слезы мешали княжне говорить.
— Успокойся, Наташа… Я вступлюсь за Серебрякова… Я должен это сделать… Тут какое-нибудь недоразумение.
— Папа, я поеду с вами в Петербург, — твердым голосом проговорила княжна Наталья Платоновна.
— Ты, зачем?..
— Я поеду, папа, я должна это сделать…
— Пожалуй, поедем, только едва ли Серебрякову от твоего присутствия в Петербурге легче будет.
— Папа, Сергей Дмитриевич теперь нуждается в нашем участии. Исполняя ваше желание, я… я не признаю его за своего жениха, хоть это тяжело и больно мне, но вам не угодно и из вашего повиновения я не выйду, но любить его, жалеть и плакать о его горькой участи, запретить это не в вашей власти, — почтительно, но твердо промолвила княжна.
— Напрасно ты меня упрекаешь, это было прежде, но теперь я, кажется, сказал, что ты вольна располагать собой, и если нам удастся выгородить Серебрякова, то есть доказать его невиновность, хотя я заранее знаю, что он не виновен, — русский офицер никогда не может быть сообщником злодея, повторяю, если он будет оправдан, то… то…
— Папа, оставим говорить про то, что будет. Я, в свою очередь, повторяю вам, милый папа, что из вашего повиновения я не выйду.
— Знаю, ты добрая, послушная дочь.
— Так вы позволите, папа, и мне собираться в дорогу?
— Да, да, собирайся… Скажи о том и тетке, она, наверное, от нас не отстанет и с тобою не расстанется! — Говоря эти слова, князь Платон Алексеевич был прав.
Княжна Ирина Алексеевна, несмотря на свою болезнь, не решилась расстаться с своей племянницей хотя и на короткое время и стала собираться в Петербург.
Спустя дня три после описанного из ворот княжеского дома выехала дорожная карета, запряженная в шесть лошадей.
В карете сидел князь Полянский с княжнами. Позади кареты выехал дорожный возок. В возке сидел камердинер княжеский, Григорий Наумович, с своим племянником Мишухой Трубой, который, несмотря на то что в благодарность от князя получил вольную, а также и денежную награду, не оставил князя и по-прежнему продолжал ему служить.
Князь назначил его своим вторым камердинером.
В возке сидела также и наперсница княжны Наташи, Дуня.
Как карета, так и возок выехали в Тверскую заставу и быстро поехали по большой Питерской дороге.
LXXXVIII
Сергея Серебрякова привезли в Петербург.
В военной коллегии допросили его и взяли письмо, которое вручала ему государыня для передачи фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому.
Во время своего несчастья он хранил письмо это, как святыню.
После допроса Серебрякова отправили в Шлиссельбургскую крепость и посадили в отдельном каземате.
Каземат имел квадратную форму, был совершенно темный, с серыми, мрачными стенами.
Слабый свет едва проникал в маленькое оконце, устроенное в двери.
В углу пук прелой соломы должен был служить постелью бедному Серебрякову.
Ни скамьи, ни стола в каземате не было.
Когда Сергей Серебряков, по воле судьбы, очутился в этом «каменном мешке», на него нашел какой-то ужас, близкий к отчаянию.
Царивший в каземате мрак, сырость, удушливый воздух — все это произвело удручающее впечатление на бедного офицера.
И притом могильная тишина делала каземат его похожим на гроб.
Серебряков пробовал рассмотреть свое жилище и сколько ни вглядывался, не мог ничего рассмотреть, потому что оконце, как уже мы сказали, выходило в полутемный коридор.
— За что, за что же это страдание?.. — вырвалось у Серебрякова из наболевшей груди.
И он с бессилием опустился на прелую солому.
Долго так сидел он, опустив голову. Пробовал крикнуть, но вместо крика из его груди вырвался какой-то стон.
Каземат был так мал, что звук замирал в нем.
— Надолго ли засадили меня в этот ужасный гроб, может, навсегда, на всю жизнь!.. Уж лучше бы меня убили, расстреляли, повесили, чем так мучить… Такой жизни я не вынесу и разобью себе голову об эти каменные стены!.. — выговорил вслух Серебряков.
И дума за думой, одна тяжелее другой, туманили его голову.
Мысль о самоубийстве не покидала его.
— Подожду, — если скоро не выпустят, то я размозжу себе голову. Господь мне простит. Лучше разом окончить, чем мучиться…
Усталый, разбитый продолжительной дорогой, Серебряков заснул тяжелым сном.
Он часто просыпался, метался, стонал.