Без страха переступил он и порог кабинета всесильного временщика, перед которым раболепствовали и унижались даже первейшие вельможи государства.
Он нисколько не смутился и от взгляда, брошенного на него Потемкиным.
Серебряков гордо и смело стоял перёд огромным письменным столом, заваленным бумагами, картами и книгами.
За столом, как раз против Серебрякова, сидел на мягком кресле Потемкин.
Он был в дорогом бархатном шлафроке и в напудренном парике.
Потемкин, прежде чем начать говорить с Серебряковым, долго и пристально на него смотрел, желая смутить его своим взглядом.
При виде бледного, исхудалого человека, убитого горем, уничтоженного судьбою, но все еще не потерявшего своего достоинства, в сердце Потемкина заговорило что-то похожее на жалость.
— Садитесь! — сказал он, показывая на стул. — Мне вас жаль, вы так много терпели, — добавил он.
Серебряков на это ничего не ответил.
— Вы на меня смотрите, конечно, как на своего врага! — продолжал Потемкин.
— Враги, генерал, должны быть равны и силою и положением, а вам, как уже вы сказали, ничего не стоит раздавить, уничтожить меня, вы сильны, а я бессилен!., вы лев, а я ягненок! — с иронией ответил Серебряков.
— Что вы этим хотите сказать?
— А то, что я вас как врага, как соперника должен бы был вызвать на дуэль, но теперь это невозможно, вы ответите смехом на мой вызов…
— Дуэли запрещены, государь мой, императрицей, и я никогда, никогда не нарушу сие запрещение!.. Воля императрицы должна быть священна для каждого, также и для вас… Не думайте, что я сробел бы драться с вами, я верю в свою счастливую звезду и смерти не боюсь!..
— Я и не думал, генерал, вызывать вас на дуэль, потому что, повторяю, дуэль между нами невозможна!
— Да, да, невозможна, кончимте миром.
— Едва ли это возможно, ваше превосходительство!
— Почему же?
— Вы требуете слишком дорогой цены за это.
— Я требую клочок бумаги, на котором вы напишете, что не любите княжну Наталью Платоновну Полянскую, — и больше ничего… Только несколько слов, и вы на свободе, мало того, вы будете зачислены в полк следующим чином, этим, надеюсь, вы оправите свое честное имя…
— Не унижайте меня этими словами, ваше превосходительство, ведь и я человек, ведь и у меня душа есть, а вы хотите играть ею… Нехорошо, генерал, нехорошо!.. Не забывайте, что есть Бог, он вступится за меня и не даст вам окончательно погубить меня…
При последних словах голос у Серебрякова дрогнул, и он, чтобы скрыть свои слезы, отошел от стола.
— Видит Бог, я не хочу вашей погибели!.. Если бы я только захотел, то вы давно бы… Ну, не станем говорить про это! Мне вас жаль…
— Эта, видно, самая жалость, ваше превосходительство, и запрятала меня в каземат крепости, — с горькой улыбкой проговорил Серебряков.
— На то была не моя воля…
— Но вы же, генерал, ведь имеете волю извлечь меня оттуда, если я откажусь от княжны, если я обману и себя и ее, ведь тогда вы выпустите, не так ли?..
— Я уже вам сказал…
— И я говорю вам, что нет и нет!
— Как хотите… Вас отвезут опять в крепость, вас осудят…
— Что же и расстреляют, как сообщника Пугачева, так-то ли, ваше превосходительство?
— Ну, этого бояться вам нечего… Ваше наказание ограничится только ссылкою в Сибирь…
— И на этом покорнейше благодарю, ваше превосходительство…
— Послушайте, Серебряков, вас осудят, сошлют, не думаете ли вы, что княжна решится идти за вами в ссылку?..
— Я этого не думал и никогда не допущу княжну до сей жертвы…
— А если так, зачем же вы упорствуете, зачем не хотите принять мое предложение?..
— А потому, что оно бесчестно, и еще затем, что я своим чувством не торгую!.. — твердо ответил Серебряков.
— Это последнее ваше слово?
— Последнее!..
Потемкин хлопнул в ладоши и, показывая вошедшему камердинеру на Серебрякова, проговорил:
— Уведи и сдай конвою!..
Несчастного Серебрякова опять увезли в мрачный каземат Шлиссельбургской крепости.
ХС
Было 10-е января 1775 года.
Сильный мороз, такой мороз, что птица на лету мертвой падала и у человека дыхание захватывало.
Несмотря на такой лютый мороз, народ валом валил на Конную площадь, и пеший, и конный.
Казалось, вся Москва высыпала на улицу, покинув свои дома.
Остались домовничать только стар да мал. Что гнало москвичей в такую стужу? На какое зрелище собрались они на обширную площадь? Что так интересовало их?