Казнь злодея Емельки Пугачева, который столько страха, ужаса вселял в сердца людские.
Посреди площади наскоро сколочен был высокий помост; около помоста стояли три виселицы.
Несколько палачей отогревали себя, в ожидании «работы», вином.
Кругом эшафота выстроены были пехотные полки в полном вооружении.
На офицерах по случаю страшного мороза, были надеты шубы.
От мороза у многих бедных солдатиков побелели уши, щеки и носы.
Вся огромная площадь буквально была залита народом. Крыши домов, лавок тоже усеяны горожанами. Любопытные лезли на деревья, на заборы, чтобы лучше видеть.
Гудит собравшийся народ, скрипит мороз. За народом стоят рыдваны, повозки, кареты, сани.
Все это море народа устремляет свой взор на дорогу, по которой должны везти преступников.
Все с нетерпением ждут этого зрелища. Вдруг все это людское море заколыхалось, зашумело.
Искрой из уст в уста пронеслось: «везут, везут!..»
И точно — Пугачева везли.
К саням, на которых везли Пугачева, был приделан высокий помост, на нем-то и сидел самозванец в полушубке, с открытой головой. Он скорчился, съежился. Мороз донимал и его.
Против Пугачева помещался старец-священник.
Тут же находился чиновник «тайной экспедиции».
За Пугачевым везли других преступников. Как впереди, так и позади позорной колесницы ехал отряд кирасир.
Пугачев низко кланялся народу и что-то шептал своими посинелыми губами.
Его подвезли к самому эшафоту. Палачи расковали и сняли его с саней.
Старец священник дрожащим голосом преподал ему последнее напутствие и отошел к стороне.
Едва самозванца ввели на эшафот, как громко раздалось: «на караул».
Чиновник внятно стал читать указ императрицы.
«По произнесении чтецом имени и прозвища главного злодея, — так рассказывает очевидец, — также и станицы, где он родился, обер-гюлицеймейстер спрашивал его громко:
— Ты ли донской казак Емелька Пугачев?
Он столь же громко ответствовал:
— Так, государь, я — донской казак Зимовейской станицы, Емелька Пугачев!
Потом во все продолжение чтения манифеста он, глядя на соборы, часто крестился, между тем, как сподвижник его — Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой, свиреповидный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю».
По окончании чтения Пугачев, сделав с крестным знамением несколько земных поклонов, обратился к соборам, потом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом:
— Прости, народ православный, отпусти, в чем я согрубил перед тобою… Прости, народ православный!..
При этом слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать Пугачева; сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья.
Тогда он, всплеснув руками, повалился навзничь, и вмиг окровавленная голова его была в руках палача.
Палач имел тайное повеление сократить мучения преступников. У трупа отрезали руки и ноги, палачи разнесли их по четырем углам эшафота, голову показали уже потом и воткнули на высокий кол.
Перфильев перекрестился, простерся ниц и остался недвижим. Палачи его подняли и казнили так же, как и Пугачева.
Между тем Шигаев, Падуров и Торнов уже висели в последних содроганиях.
Чику отправили в Уфу, где должна была совершиться его казнь.
Отрубленные члены четвертованных мятежников были разнесены по московским заставам и через несколько дней сожжены вместе с телами.
Палачи разъяли пепел.
Помилованные мятежники были на другой день казней приведены к Грановитой палате. Им объявили прощение и при всем народе сняли с них оковы.
Так кончился мятеж, начатый горстью непослушных казаков, усиливавшийся по непростительному нерадению начальства и поколебавший государство от Сибири до Мобквы и от Кубани до Муромских лесов!
Граф Петр Иванович Панин и герой Суворов еще не скоро оставили губернии, возмущенные Пугачевым. Они в течение года оставались в тех губерниях, восстановляя города и крепости, разрушенные самозванцем, утверждая правление и искореняя окончательно смуту.
В конце 1775 года императрица Екатерина Алексеевна обнародовала общее прощение всем, замешанным в мятеже, и повелено было все дела о бунте «предать вечному забвению». Императрица Екатерина захотела уничтожить даже само воспоминание об ужасной эпохе Пугачева и приказала переменить древнее название реки, которой берега были первыми свидетелями возмущения: яицких казаков повелено было переименовать в уральских и город Яицк — Уральском.