— Хорошо… пусть по-вашему. А все же не мешало бы их поучить.
— Повторяю, это мое дело.
— Как хотите, князь. А вам я сейчас прикажу готовить ужин.
— Не трудитесь, у нас есть свой запас на дорогу. Только прошу прислать ко мне моего камердинера, и я сам сделаю распоряжение насчет ужина.
— Вы у меня в гостях, князь… А в гости, как известно, со своей едой не ходят…
Проговорив эти слова, Пустошкин вышел.
Спустя немного явились ливрейные лак, еи в белых перчатках и в напудренных париках; они быстро стали накрывать стол. Прошло немного времени, и стол украсился изысканными блюдами с кушаньями и дорогим вином; сервировка стола не могла не удивить князя Полянского и княжен: серебро, бронза, хрусталь, цветы.
Князю и княжнам прислуживал за столом старик Григорий Наумович и двое других княжеских лакеев.
Пустошкина за ужином не было; он ужинал у себя наверху.
— Немало я дивуюсь, куда и к кому мы попали, — проговорил князь Платон Алексеевич, окончив ужин и обращаясь к дочери и к сестре.
— Я и сама удивлена, брат, не меньше твоего. Прежде я думала, мы попали к разбойникам, но…
— Но у разбойников, сестра, таким ужином не кормят, не так ли?.. Просто-напросто этот помещик Пустошкин — большой самодур… и, как видно, он очень богат, поэтому самодурство сходит ему с рук… Ну, а ты, Наташа, что скажешь про нашего «радушного» хозяина? — спросил князь у дочери.
— Прежде, папа, я тоже думала, что мы попали в руки разбойников, и этот Пустошкин показался мне каким-то страшным, — ответила отцу княжна Наташа.
Проговорив еще несколько, князь и княжны расположились спать; они нуждались в отдыхе. Княжны со своими горничными легли все в одной комнате; для княжен приготовлены были мягкие постели с чистым бельем; из предосторожности они заперли дверь своей спальни изнутри, а по распоряжению князя у двери снаружи легли двое его дворовых; они должны были чередоваться, то есть один спать, а другой быть настороже известное время.
Князь Платон Алексеевич лег в комнате, которая находилась рядом с комнатой, где спали княжны.
Княжеский камердинер Григорий Наумович и двое-трое дворовых решились не спать и быть наготове.
Как князем Платоном Алексеевичем и княжнами, так же и их слугами были приняты все предосторожности от неожиданного нападения или другого какого самодурства со стороны Пустошкина.
— Послушай, старик, ты бы ложился, ведь ты тоже устал и нуждаешься в отдыхе, — проговорил князь Полянский своему неотлучному и преданному камердинеру.
— Помилуйте, ваше сиятельство, как можно спать. Вы извольте почивать… а я буду всю ночь стеречь.
— Кого и от кого стеречь?
— Сами изволите знать, ваше сиятельство, находимся мы в незнакомом дому… Здешний хозяин помещик какой-то головорез… От него всего надо ожидать. Нет-с, спать я не стану… обо мне не извольте, ваше сиятельство, беспокоиться. Я засну и днем, а ночью буду на страже, — решительным голосом проговорил своему господину верный слуга.
Князь не стал больше ему возражать. И скоро настала гробовая тишина во всей усадьбе, нарушаемая только сторожем, который мерно выколачивал часы в чугунную доску.
Все заснули — и княжны, и старый князь.
Стали дремать и дворовые, которые взялись не спать ночью.
Только бодрствовал один старый камердинер и разгонял свою дремоту как мог, хоть дремота и его одолевала.
Ночь была, как сказали, лунная, светлая и теплая.
Подошел Григорий Наумович к окну и залюбовался блеском и светом луны-красавицы и небесных звезд, взглянул и на обширный двор и видит он, как двое мужиков, очевидно сторожа, сошлись вместе, сели на приступок крыльца, а окно, из которого смотрел старик камердинер, находилось как раз над крыльцом.
Григорий Наумович был подозрителен; он приотворил немного окно и стал прислушиваться, что говорили между собой мужики-сторожа.
И вот что услыхал старик камердинер.
X
— Так неужели нашего Захарыча, утопленника, похоронили со всеми почестями, как офицеров хоронят? — тихо спросил один мужик-сторож у другого.
— Как следует, с музыкой, в белом парчовом гробу и народу у Захарыча на похоронах набралось множество… В церкви его отпевали три попа. Вишь, сама царица приказала отпеть с почестями.
— Да за что же Захарычу по смерти такая честь выпала?
— За что… Ведь говорю, солдата Захарыча за другого приняли.
— За кого же?
— Вишь, какой-то гвардейский офицер утонул в реке Неве; офицера-то не вытащили, а Захарыча вытащили и приняли за офицера. Теперь понял?