Но Волков того быстрее ударом по руке вышиб у татарина нож.
— Ты, татарская образина, ножом меня не испугаешь, у меня вот какой есть гостинец для тебя.
Волков показал татарину заряженный пистолет.
Татарин присмирел и стал оглядываться по сторонам, нет ли кого, к кому бы он мог обратиться за помощью.
Место, где разговаривали Волков и татарин, было совершенно пустынное и безлюдное.
— Не смотри, татарин, тут к тебе никто не придет на помощь… ты весь в моих руках, — насмешливо проговорил Волков, размахивая пистолетом.
— Оставь пистоль, оставь и давай, господин, с тобою торговаться, и возьми с меня за невольника пять десятков золотых…
— Мало, давай восемь десятков и, черт с тобой, наживай деньги.
— Цена велик, бакшиша не будет.
— Тебя как звать-то? — спросил Михайло Волков у татарина.
— У меня не одно имя, а много.
— Сказывай самое главное?
— Ибрагим.
— А ты слушай, Ибрагим… ведь продаю тебе невольника не простого, а знатного рода: он дворянин…
— Какого рода невольник, для меня все равно, был бы он только здоров и силен.
— Мой невольник здоров и силен…
— Ну, хорошо, я добрый, пять золотых накину…
— Давай семьдесят пять.
Велики деньги.
— В Константинополь свезешь, получишь вдвое.
— А нельзя ли выкуп взять за невольника? — спросил татарин.
— С кого же ты будешь брать?
— У невольника есть отец, мать?
— Никого у него нет, и выкупа тебе никто не даст…
— Почему, господин? Я в Россию его свезу.
— Ну что же, вези, только ведь там голову тебе срубят, — уверенным голосом проговорил Михайло Волков.
— За что же?
— А ты поезжай, там тебе и скажут, за что про что головы тебя решат.
— Ни-ни, в Россию не поеду ни за что… Бери, господин, шестьдесят за невольника.
— А ты не торгуйся, Ибрагим.
— Цена высок, цена высок…
— Заладил, как ворона. Давай семьдесят золотых и владей невольником.
— Шестьдесят пять.
— Семьдесят, говорят тебе!
— Шестьдесят пять.
— Ну, черт с тобой.
Торг наконец был заключен, и несчастный Серебряков был продан, как крепостной раб, в тяжелую неволю.
Он, разумеется, ничего не знал.
Михайло Волков вел свое постыдное дело очень тонко и искусно.
Ему во что бы то ни стало нужно было исполнить данное Потемкину слово убрать куда-нибудь подальше его соперника.
У Волкова явилась адская мысль продать в неволю беднягу Серебрякова.
«Этим способом Потемкин навсегда отделается от своего соперника. И убийства не будет совершено, как этого он желает… Выходит, и волки сыты и овцы целы, и я буду с деньгами… за гвардейского офицера я получу хороший куш», — так раздумывал негодяй, предвкушая выручку за «живой товар».
И, вот чтобы исполнить свой бесчеловечный замысел без сопротивления и шума, Михайло Волков во время ужина незаметно подсыпал в чарку с вином Серебрякову дурмана. Этот дурман сослужил уже однажды службу Волкову и надолго усыпил Серебрякова.
То же произошло и теперь. Серебряков крепко заснул и не слыхал, что с ним произошло, как его ночью притащили на берег моря и втащили в корабль, готовый к отплытию в Константинополь.
Когда же очнулся Серебряков, то удивлению его не было предела.
Он увидал себя связанным, лежавшим на палубе большого корабля, наполненном пассажирами разного рода и товаром.
Доза дурмана, всыпанного в вино Серебрякова, была так велика, что он проспал более суток и проснулся со страшной головной болью.
Он посмотрел на свои отекшие от веревок руки; посмотрел на корабль, на котором его везли куда-то; бросил взгляд на волнующееся море и на безоблачное голубое небо.
«Что это значит?… Руки у меня связаны, и я на корабле, меня везут куда-то?… Может, в Константинополь, а может, куда и в другое место?… Но зачем мне связали руки? И где же Волков, что его не видно?»
— Теперь я не сомневаюсь, что попал в ловушку, — проговорил вслух бедняга Серебряков и позвал своего мучителя.
Но ему никто не откликнулся.
Михайло Волков был далеко по дороге в Россию.
Было раннее утро, и на корабле была тишина, пассажиры еще спали.
— Господи, что все это значит, кому я попался и куда меня везут? Как у меня страшно болит голова и руки ломит…
— Ты что говоришь? — спросил недовольным голосом у Серебрякова подошедший к нему татарин Ибрагим; он потягивался и зевал; лицо у татарина было очень суровое и некрасивое, изрытое оспой.
— Скажи мне, где я? — спросил Серебряков у татарина.