— Вы мои гости, а с гостей денег не берут, — промолвил Узбек.
Расставание его с гостями было самое сердечное.
XXIII
Далек и тяжел был путь Сергея Серебрякова и Ольги из Крыма в Киев, но все же кое-как они добрались до «стольного» города. Продолжительное путешествие еще более сблизило Серебрякова и Ольгу; они смотрели на себя, как брат и сестра.
Ольга была бесконечно счастлива, когда, подъезжая к Киеву, она увидала позлащенные главы церквей и монастырей, горевшие на солнце и утопавшие в зелени. Картина была очаровательная.
— Вот мой родной город, мой дорогой Киев. Посмотри, брат, какая чудная картина перед нашими глазами, — восторженным голосом проговорила молодая девушка, показывая Серебрякову на видневшийся вдали Киев.
— Да, да… Чудная картина, оторвать не хочется своего взора от такой картины, — согласился с нею Серебряков.
— А ты прежде в Киеве не бывал?
— Нет… Я в первый раз.
— Ах, мой брат, не знаю, с чего у меня начинает замирать сердце. Боюсь не перед добром. Не знаю, живы ли мои отец с матерью, также не знаю, жив ли мой милый жених, мой Тимофей. Ведь уже более трех лет как я не видалась ни с отцом, ни с матерью, ни с милым женихом, — печально проговорила молодая девушка.
— Скоро их увидишь, Ольга.
— Увижу ли… Может, их уже и на свете нет… Чай, родимая матушка с горя да с тоски, что любимая ее дочка пропала бесследно, не перенесла несчастья и умерла… Может, также и отец мой давно в могиле.
— Что за грустные мысли у тебя, Ольга? Мы еще и в город не въехали, а ты уже печалишься, как будто знаешь, что твои родители и жених умерли… Ты вот скоро их увидишь… А я… У меня в Киеве нет ни родных, ни знакомых, — промолвил Серебряков, как-то и сам невольно впадая в печальный тон.
— Как?., ты совсем забыл… у тебя в Киеве будет сестра, которая любит тебя братской любовью и заботится о тебе, как о родном брате.
— Спасибо, Ольга!
— Я повезу тебя прямо в наш дом, он на самом берегу Днепра. Мои отец и мать рады будут такому гостю. Потом тебя я познакомлю со своим женихом. Да нет, что я говорю… Может, Тимофей давно уже женился на другой… Станет ли он помнить меня, ждать.
— Если он тебя любит, то едва ли до конца позабудет.
— Ведь более трех лет, как я не видала моего Тимофея. Он, наверное, думает, что меня нет в живых.
Так разговаривали Серебряков и Ольга, подъезжая к Киеву.
Вот и самый город «стольный, древний». Широко и красиво раскинулся он по берегу величественного Днепра.
Вот и величавая лавра киевская со своими вековыми памятниками, воздвигнутая трудами подвижников православия.
Красавица Ольга, бледная, взволнованная, показывает своему вознице дорогу к родимому дому.
Домик черногорца Данилы Христич, который давным-давно переселился из Черногории в Россию и принял русское подданство, был на Подоле и буквально утопал в зелени каштановых деревьев и пирамидных тополей.
Обширный сад, примыкавший к домику, был почти на самом берегу Днепра. Черногорец Данило и его жена Марья Ивановна были, хоть и не стары годами, но страшное горе, на них обрушившееся, прежде времени их состарило.
А горе их было великое, непроходное: единственная дочка Ольга, краса и радость всей их жизни, пропала бесследно, почти накануне своей свадьбы с молодым боярским сыном Тимофеем Зарницким.
Из сада Данилы Христича была калитка на берегу Днепра; Ольга отворила эту калитку и пошла пройтись немного по берегу Днепра.
Данило и его жена видели, как их дочка подходит к калитке, они в то время в саду находились.
— Гляди далеко не ходи, время позднее, — предостерегала Ольгу ее мать, Марья Ивановна, без ума любившая свою дочку, шестнадцатилетнюю красавицу.
— Не бойся, мама, не пропаду и не растаю, — с веселой улыбкой отвечала Ольга.
— Ох, Оля, так не говори…
— Почему же?
— Потому — не гоже, дитятко.
— А почему, мама, не гоже?
— Отстань, Олюшка… с тобой, стрекозой, только заговори, не отстанешь…
— А разве я к тебе, мама, пристала?
— Известно…
— Не так, мама, пристают…
— А как же, по-твоему?
— По-моему, вот так.
И молодая девушка крепко обнимает и целует свою мать.
— Пусти, Ольга, пусти, задушишь…
— И задушу, мамуся, задушу тебя своими поцелуями…
— А меня, дочка… меня, иль забыла? — с легким упреком говорит Данило, ласково и любовно посматривая на свою дочку-резвушку.
— И тебя, тятя… и тебя задушу своими поцелуями.