И Серебряков стал собираться в дорогу.
XXV
Серебряков сказал о своем намерении ехать в Москву Даниле. Данило был удивлен и огорчен и стал останавливать своего гостя, уговаривать его погостить еще и не спешить их покидать.
— Мы так к тебе привыкли, полюбили, как родного; а ты задумал нас покинуть. Право, погости еще хоть недельку, — так говорил Данило своему гостю.
— Спасибо, за все спасибо… мне пора.
— Да, что за пора, гости еще.
— Я офицер и должен восстановить свои права, должен еще отомстить своему недругу.
— Это Потемкину-то? Да разве ты, Сергей Дмитриевич, о двух головах? Ведь Потемкин теперь большая сила.
— Знаю, но все же я спрошу у него удовлетворения, он дворянин, я тоже дворянин. Наконец, я постараюсь увидать царицу, я паду к ее ногам и стану просить у ней правосудия и милости. Ударю ей челом на Потемкина и скажу: «царица-матушка, вступись за своего верного слугу, не дай его в обиду, защити против кривды-лиходейки и вступись за бессильного против сильного». На правосудие и защиту царицы я надеюсь, — с жаром проговорил Серебряков.
— А все же, Сергей Дмитриевич, Потемкина тебе не одолеть, он куда тебя сильнее.
— Там посмотрим.
— И смотреть нечего… с сильным не борись, с богатым не судись — поговорка верная.
— На моей стороне правда. А правда-матка пересилит кривду-лиходейку. Да я еще и не сразу поведу борьбу с Потемкиным, а вперед все разузнаю, все разведаю и тогда уже…
— И тогда Потемкин прикажет упрятать тебя куда подальше туретчины, — промолвил Данило, перебивая Серебрякова.
Как уже сказали, Серебряков посвятил старика Данилу в печальную историю своей жизни и рассказал ему, что Потемкин есть главная причина всех его несчастий и бед.
— Неужели на него нет суда? — воскликнул Серебряков.
— Нет, Потемкин не судим! И я тебе не советую спешить в Питер.
— Нет, я поеду, я должен ехать, — проговорил Серебряков.
— Дело твое, Сергей Дмитриевич, поступай, как знаешь; только даю совет не спешить.
— Я бы, пожалуй, и повременил своим отъездом, но мне хочется поскорее узнать, что обо мне думают в Питере. Еще мне хочется узнать про княжну Наталью Платоновну.
— А знаешь что, гость дорогой, препоручи ты мне это.
— Как так? — удивился Серебряков.
— А вот как, мне тоже на днях надо ехать в Питер, поеду я туда через Москву и все твои поручения выполню в точности, — предложил Серебрякову Данило.
— Разве тебе необходимо ехать в Питер?
— Необходимо… Дело у меня там есть.
— Какое же?
— Брат младший у меня есть; живет он в Черногории и задумал от тоже, как я, принять русское подданство; брат просит меня похлопотать за него… Вот и придется ехать мне самому в Питер, там скорее можно устроить дело… Кстати, я и твое поручение выполню…
— А дочь с собой возьмешь? — тихо спросил Серебряков у Данилы.
— Зачем!.. Пусть дома остается и хозяйничает вместе с матерью.
— А как же я?
— Ты вместо меня будешь хозяйничать в моем дому.
— Как хочешь, Данило, а без тебя мне здесь неловко оставаться.
— Почему так?
— У тебя взрослая дочь… Что могут о ней и обо мне подумать…
— Пусть думают, что хотят… Ты и моя дочка считаетесь, как брат с сестрой… Твоя честность, Сергей Дмитриевич, мне хорошо известна; я бы не задумался оставить Ольгу и с тобой одним; а она остается еще с матерью… Итак, решено, ты останешься ждать моего возвращения, так?
— Я, я право, не знаю, — Серебряков был в нерешительности.
Ему хотелось и самому ехать в Москву, и что-то его останавливало в доме Данилы; и это что-то — была красавица Ольга.
В доме своего отца, под теплым крылышком матери, Олюшка-краса расцвела, еще более распустилась.
Ольга не только могла понравиться всякому, но всякого могла очаровать; так чудно и обольстительно была она хороша.
Пленила эта красота и Серебрякова, хоть и не сразу почувствовал он в своем сердце любовь к Ольге; прежде смотрел он на Ольгу, как на свою сестру названую, как на свою избавительницу из тяжелой неволи; но вот эта любовь мало-помалу стала заменяться другою любовью; образ княжны Полянской был вытеснен красотой пылкой и отважной Ольги, и княжна стала забываться.