Старик фельдмаршал узнал его.
Государыня изъявила свое благоволение Серебрякову, который явился теперь во дворец в мундире капитана гвардии.
Все права и преимущества ему, по приказанию государыни, были возвращены.
— Я была бы очень довольна, если бы вы, господин капитан, находились в рядах моей дорогой гвардии, но, к несчастью, вы больны и вам надо лечиться. Климат Петербурга для вас тяжел; вам придется снова уехать в этот чудный Крым, — милостиво проговорила Серебрякову государыня.
— Я так счастлив милостью вашего величества, что забываю болезнь и готов нести службу вашему величеству и земле родной, — взволнованным голосом проговорил Серебряков.
— Ваше рвение к службе очень похвально, господин капитан, но нельзя забывать, что вы больны. Мы даем вам продолжительный отпуск для поправления здоровья; все время своей болезни будете получать полный оклад жалованья. Поправитесь, приезжайте, будем рады вашей службе. Я вижу, вы утомлены дорогой. Ступайте отдохните, господин капитан.
В словах великой монархини слышна были жалость, участие к Серебрякову.
И на самом деле, бедняга Серебряков с первого взгляда внушал жалость — он так был худ и бледен. При взгляде на него всякий бы подумал, что он «не жилец на белом свете».
Когда Серебряков, откланявшись государыне, хотел выйти из царского кабинета, его остановил фельдмаршал Румянцев-Задунайский такими словами:
— Вы меня узнали, господин капитан?
— Так точно, ваше сиятельство, я вас не мог не узнать, моего доброго и храброго военачальника, которому я многим обязан, — тихо ответил графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому Серебряков.
— Спасибо, спасибо, весьма польщен, весьма, — крепко пожимая руку Серебрякову, сказал старый фельдмаршал. — Не уходите из дворца; подождите, мне надо с вами поговорить о многом, — добавил он.
Серебряков ждал не долго; скоро старый фельдмаршал вышел из кабинета государыни и подошел к нему.
— Садись и поговорим, — проговорил граф Румянцев-Задунайский Серебрякову, показывая ему место на диване рядом с собой.
— Я так рад, ваше сиятельство, что случай доставил мне видеть вас, — почтительно промолвил Серебряков.
— Ну, какая радость. Что я вам?
— Как же, ваше сиятельство, я… я помню те милости, которые вы мне оказывали, когда я имел счастье служить у вас адъютантом.
— Да, да… Хорошее было тогда время, хорошее. Теперь не то. Молодые умники появились, — мы не нужны стали. Знаю, господин капитан, слышал, через кого ты столько бед и несчастий перенес. О Господи, русского дворянина и офицера, ровно раба крепостного, в неволю продают… Сему поступку злодейскому и названия не подберешь. В старое время сего злодеяния не случалось, — взволнованным голосом проговорил старый фельдмаршал. — Что же ты? Как со своим врагом поступил? — спросил он.
— Я… я его простил, ваше сиятельство, — тихо ответил Серебряков.
— Незлобивая у тебя душа; по-христиански живешь…
— Он предлагал мне удовлетворение.
— Ну, что же ты?
— Отказался…
— Зачем?.. Надо бы кровью смыть все то, что пришлось тебе выстрадать, перенести…
— За меня отдаст он ответ Богу, ваше сиятельство.
— Хорошее у тебя сердце, господин капитан. А все же поучить его светлость не мешало бы. И то молвить, пусть совесть напоминает ему о злом поступке с тобою. Ну, прощай, господин-капитан, поправишься — приезжай ко мне. Службу тебе найдем… Храни тебя Бог…
Старый фельдмаршал обнял и поцеловал Серебрякова.
Они расстались, и навсегда.
Больше им встретиться не суждено было.
После этого вскоре Сергей Серебряков со своей женой оставил Петербург и тоже направился в Москву. Серебряков в Москве, проходя по одной из больших улиц, совершенно случайно встретил графа Суворова. Герой медленно шел по улице, наклонив свою седую голову; а на нем был простой офицерский мундир без всяких знаков отличия.
Поравнявшись с Суворовым, Серебряков по-военному отдал ему честь.
Граф Александр Васильевич остановился, поднял на него свои умные глаза и, также отдавая честь Серебрякову, громко проговорил:
— Здравья желаю, господин капитал! Лицо твое мне знакомо… Я где-то тебя видел, помилуй Бог!
— Видались мы, ваше сиятельство, только давно это было.
— А как давно?
— Да лет десять, ваше сиятельство. Я многим вам обязан, граф.
— А как твоя фамиилия, господин капитан?
— Серебряков.
— Не знаю, не помню. Забыл, помилуй Бог.
— Во время Пугачевского бунта вы заступились за меня… Меня в ту пору обвиняли в соучастии с Пугачевым.