Как ни суров был родовитый князь Платон Алексеевич, хоть имел он и железную волю, все же и в его неподатливом сердце шевельнулась жалость к некогда им любимому Серебрякову, которого он считает теперь своим злейшим врагом.
«Да и враг ли он мне? Скорее Серебряков себе враг, а не мне! Вся вина его в том, что он полюбил мою дочь… Полюбил без разбора. Он молод, а сердце не разбирает… Виновнее его моя вероломная дочь… Как она решилась, будучи невестой другого, идти на свидание к Серебрякову? Она должна была отклонить это свидание и тем спасла бы Серебрякова от мучительной жизни, которая предстоит ему впереди… Выпустить Серебрякова теперь я не могу, в охранение себя от большой беды… Если бы он и совсем не был виновен, то и тогда я не должен его выпускать… Жалоба Серебрякова на меня, во-первых, повлечет за собою мое окончательное падение и очернит мое, ничем не запятнанное имя; и еще через сие, моя единственная дочь, обесславленная, должна навсегда оставаться в девках… Нет… Я не допущу до сего ни себя, ни дочь… Пусть лучше погибнет Серебряков, если он сам на погибель пошел», — таким думам предавался самолюбивый князь Полянский.
Так прошло несколько минут в совершенном безмолвии.
Старик, Егор Ястреб, не смея прервать размышление князя, стоял молча.
— Я, кажется, старик, приказал тебе носить к заключенному суровую пищу — хлеб и воду, так ведь? — прерывая свое размышление, спросил у приказчика князь Полянский.
— Так точно, ваше сиятельство.
— Сей свой приказ я отменяю… Я, памятуя заповедь Христосу, не хочу быть жестоким и к врагу моему… Ты будешь давать пищу заключенному такую, какую будешь есть сам… Понял?
— Понял, ваше сиятельство, будет исполнено, — с низким поклоном ответил Егор Ястреб, удивляясь перемене князя.
— Будешь изредка давать ему для поддержания сил вина.
— Слушаю-с…
— Отменяю также приказ держать офицера в неволе…
— Как, ваше сиятельство?
— Слушай! В верхнем жилье моего дома, в казанской вотчине, есть горница, или скорее кладовая, в одно окно с железной решеткой… Мой покойный дед безвыездно жил в казанской вотчине, и горница с окном за железной решеткой служила ему кладовой, в ней стояли сундуки и укладки с разным добром. Теперь в той горнице, чай, ничего нет, вот в нее-то, старик, ты и посади офицера, — голосом, не допускающим возражения, проговорил князь Платон Алексеевич.
— Будет исполнено, ваше сиятельство.
— Но чтобы из той горницы его никуда не выпускать, понял?..
— Так точно, ваше сиятельство.
— И день, и ночь держи его под замком.
— Слушаю, ваше сиятельство.
— Ступай, старик, до ночи отдохни, а ночью в путь. Твои труды и служба даром не пропадут, ступай.
Была глубокая ночь, когда со двора князя Платона Алексеевича Полянского выехала наглухо закрытая, в виде кареты, колымага, запряженная в четыре лошади, позади колымаги ехала простая тележка с шестью дворовыми князя Полянского, к телеге были привязаны еще четыре лошади для смены.
В колымаге сидел бедняга Сергей Серебряков с бледным исхудалым лицом, с ним рядом помещался суровый и молчаливый старик Егор Ястреб. Под его охраной, а также и под охраной вооруженных дворовых везли гвардейского офицера в заключение в отдаленную казанскую усадьбу князя Полянского.
Несколько дней князь Платон Алексеевич томил Серебрякова в подвале своего дома, имея ключи от этого подвала всегда при себе.
Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский только погрозил обыскать дом князя Полянского, но не обыскал, а если бы он привел в исполнение свою угрозу, то, пожалуй, нашел бы своего злополучного адъютанта, сидевшего в подвале.
У Серебрякова, как уже знаем, находилось важное письмо императрицы Екатерины Алексеевны, писанное рукой самой государыни к графу Румянцеву-Задунайскому.
Граф не хотел позорить обыском заслуженного родовитого князя Полянского, еще не хотел полного с ним раздора и стал стараться «замять» дело об исчезновении гвардейского офицера Серебрякова.
«Надоело мне до смерти возиться с сим загадочным делом. С князем Платоном ссориться я не желаю, оглашать, что его дочь княжна бегала ночью на свидание к офицеру, тоже не хочу. Не хочу позорить девичье имя. Если Серебряков и попался в руки князя Платона, то убийства он не учинит, памятуя страшный, непрощенный грех, а только маленько его поучит. Да и за дело. Не смущай девок: я то же бы на месте князя Платона сделал; ни дочери, ни дочернину сердечному дружку повадки бы не дал, обоих бы поучил. Так и князь Платон, подержит Серебрякова в своих руках и выпустит на свободу. В ту пору и письмо, что изволила мне писать государыня, от него отберем, так я и ее величеству доложу: «офицер Серебряков, несмотря на все принятые мною меры, найден не был… Пропал, мол, бесследно… Подозрения в убийстве его я никакого не имею… Если офицер Серебряков жив, то он найдется, хоть и не скоро, а все же найдется… А если он насильственною смертию окончил свое земное поприще, то нам одно осталось: его поминать», — так вот я и доложу ее величеству… Знаю, погневается на меня государыня, ну да что поделаешь, «где гнев, тут и милость».