Так было решено дело о Серебрякове генерал-фельдмаршалом графом Петром Александровичем Румянцевым-Задунайским.
Перед своим отъездом в Петербург граф потребовал к себе сыщика Мишку Жгута.
Как ни храбр был Жгут, а все же, переступая порог важного вельможи, побледнел как смерть и, отвесив земной поклон графу Петру Александровичу, остановился в дверях как вкопанный.
— Ведаешь ли ты, господин важный сыщик, зачем я позвал тебя? — пристально посматривая на струсившего Мишку Жгута, насмешливо проговорил ему граф Румянцев-Задунайский.
— Никак нет, ваше сиятельство, — изгибаясь колесом, ответил дрожащим голосом сыщик.
— Да не кланяйся, ведь ты своим лбом не прошибешь в моей горнице пол.
— Я… я, ваше сиятельство…
— Ладно, слушай и наматывай себе на ус, что я стану говорить: поляк Зорич в остроге перед пыткой повинился…
— Как, ваше сиятельство? — побледнев как смерть, воскликнул Мишка Жгут.
Мы уже знаем, что Мишка взял с Зорича большую взятку и дал ему время бежать из Москвы, а на требование графа Румянцева-Задунайского разыскать и представить ему Зорича «живым или мертвым» хитрый Жгут «предоставил» графу для допроса подложного Зорича, т. е. поляка Ветринского, пропойцу и шулера, который ради денег готов на все.
Мишка Жгут потому-то страшно испугался, когда граф Румянцев-Задунайский сказал, что поляк перед пыткой во всем повинился.
— Ну да, Зорич показал, что он оклеветал дочь князя Полянского, облыжно на нее сказал и что офицер Серебряков пошел с постоялого двора не на свидание с княжной, как поляк говорил прежде, а неизвестно куда.
Это было и на самом деле: граф Петр Александрович, угрожая мнимому Зоричу лютою пыткою, заставил его показать так, как он хотел…
«Вот что!..» — у Мишки Жгута отлегло от сердца. Он думал, что мнимый Зорич из боязни перед пыткою не сказал ли свою настоящую фамилию и что он есть за человек.
— Негодяя поляка, который осмелился очернить князя Полянского и его дочь, я приказал в 24 часа выслать из Москвы, лишив его навсегда права жить в столицах. А ты, главный сыщик, подвергнешься еще большему наказанию, если осмелишься давать волю своему языку и взводить, подобно поляку, небылицы на многоуважаемого князя Платона Алексеевича Полянского, — погрозив на сыщика, внушительным голосом проговорил ему граф Петр Александрович.
— Помилуйте, ваше сиятельство, ни единого слова не промолвлю…
— То-то, смотри: «Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами».
— Больше никаких приказаний от вашего сиятельства не будет?
— Один мой приказ тебе: забудь, что княжна Полянская выходила на свидание к офицеру Серебрякову, ступай!
— Слушаю, ваше сиятельство, — Мишка Жгут, радуясь, что так дешево отделался от грозного графа, поторопился от него уйти.
А на смену сыщику в кабинет графа вошел своей величавой походкой князь Платон Алексеевич.
Граф никак не ожидал видеть у себя князя Полянского и очень обрадовался его приходу.
— Князь Платон Алексеевич, спасибо! Вот уважил!.. Спасибо! Не ждал, не гадал, а он тут как тут, — идя навстречу с распростертыми объятиями к своему старому приятелю, веселым голосом проговорил граф Румянцев-Задунайский.
— Я к тебе, граф Петр Александрович, пришел с повинной: погорячился я в ту пору, как ты у меня был…
— Мало ли что бывает, князь!.. Что старое вспоминать! Чай, тебе известна поговорка: «Кто старое помянет, тому глаз вон».
— Уж ты, пожалуйста, граф, не клади на меня гнева… Нрав у меня такой крутой.
— Да полно, полно, князь Платон Алексеевич, я все давно забыл, одно лишь помню, что ты мой старый друг и благоприятель.
— Стало быть, граф вражды между нами как не бывало?
— И спрашивать нечего, князь… место ли вражде, где искренняя дружба… А я думал сам к тебе поехать, проститься: ведь я в Питер еду.
— Когда?
— Да дня через два-три…