Лицо его от безмерного пьянства отекло и опухло; волосы на бороде и голове были взъерошены.
Поверх суконного казацкого кафтана красовалась голубая лента через плечо; кафтан был подпоясан парчовым кушаком, на ногах были широкие шаровары и невозможных размеров сапоги.
— Ну, пусть его войдет!
— Слушай, государь.
Казак-прислужник хотел было выйти из шатра, но Пугачев остановил его.
— Стой, дьявол, куда спешишь?.. Вперед дай мне квасу!
И, осушив залпом ковша два холодного кваса, самозванец поднялся с пуховика и сел на золотое кресло, добытое им в одной разоренной им усадьбе.
— Введи мужичонку! — крикнул он.
В шатер самозванца робко, дрожа всем телом, вошел знакомый нам егорьевский мужик Демьян, крепостной князя Полянского.
Казак, введший в шатер Демьяна, ткнул его в шею, проговорив:
— Преклонись пред его царским величеством!
Демьян растянулся во весь свой рост.
— Чей и откуда? — коротко спросил его самозванец.
— Из крепостных, из села Егорьевского, что под Казанью, — глотая слова, ответил Демьян.
— Та-ак. Зачем пожаловал?
— На службу к твоей царской милости.
— Беглый, что ль?
— Беглый, кормилец, беглый.
— Какой я тебе кормилец… я твой государь.
— Прости, не обессудь на моем убожестве!
Мужичонка Демьян опять растянулся перед самозванцем.
— Из-под Казани говоришь?
— Из-под Казани, царь-батюшка, из-под Казани прямехонько. Сбежал, житья не стало от приказчика, поедом ест проклятый, кровопивец наш… Жену и ребятишек махоньких оставил, сбежал.
— Что ж ты один-то? Тащил бы с собой и других: народ мне нужен.
— И другие наши мужички, батюшка, придут, с радостью придут на службу к твоему царскому величеству. Вот я пообживусь маленько, пойду за другими мужиками в наше село и их приведу. А то будет лучше, если твоя царская милость сам на село-то к нам пожалует.
— Что ж, можно, побываю. Пойду в город Казань в гости, и к вам на село зайду.
— Зайди, царь-батюшка, зайди. Усадьба у нас богатая, княжая, добрища там много всякого, а в хоромах-то князя, слышь, батюшка, наш приказчик-то какого-то важного человека в неволе держит, под замком, значит.
— Какого такого человека? И за что он под замок-то угодил?
— Вот чего не знаю, царь батюшка, не знаю, и врать не хочу.
— А как ваше село прозывается?
— Егорьевское, батюшка-царь, егорьевское, большое село, богатое.
— Ладно: по дороге, мол, в Казань и к вам зайду в село, мужики-то там подготовлены, что ли?
— Подготовлены, царь-батюшка, подготовлены: отчет Пафнутий у нас на селе-то был, слышу в избе у старосты про твою царскую милость рассказывал. Уж больно он тебя хвалил, царь-батюшка.
— Странника Пафнутия знаю; я его архиереем сделаю за его послугу. Тебя как звать-то?
— Демьянкой, царь-батюшка, Демьянкой.
— Жалую тебя к своей руке, преклонись и целуй, — величественно до смешного проговорил Емелька Пугачев, протягивая свою загрубелую, красную ручищу мужику Демьяну.
LV
— Я решительно не понимаю, что у нас происходит? Беглого казака-раскольника принимают за императора Петра Федоровича… Этот самозванец угрожает спокойствию государства! — взволнованным голосом проговорил князь Платон Алексеевич Полянский, обращаясь к своей сестре, княжне Ирине Алексеевне и к дочери.
В этой главе мы застаем князя Полянского с его семьей опять в Москве.
Не долго прожил князь в Петербурге. Несмотря на милости, которые оказывала государыня императрица ему, а также и его дочери, князь Платон Алексеевич просил государыню дозволить ему жить в Москве.
Не мил ему был сырой, туманный Питер, в родную Москву тянуло его.
— Видно, князь, не по нраву пришлась вам наша столица, скучаете вы здесь? — с благосклонной улыбкой спросила у князя Полянского государыня.
— Не привык я к Питеру, ваше величество, или скорее, отвык от него. В Москву меня тянет, там есть у меня свой угол.
— Останавливать, князь, я вас не буду. Поезжайте, только жаль мне расстаться с вашей дочерью… Я к ней привыкла.
— Если прикажете, ваше величество, моя дочь здесь останется.
— Нет, зачем же… Я не хочу разлучать вас с вашей милой дочерью. Пусть она едет с вами. Но, я надеюсь, князь, вы будете временами отпускать дочь в Петербург.
— Когда прикажете, ваше величество. Я и моя дочь, мы всегда верные и преданные слуги вашему величеству, — с низким поклоном проговорил князь Полянский.
— Я это знаю, князь, спасибо! — государыня милостиво протянула князю Платону Алексеевичу свою руку, которую тот почтительно поцеловал.