Сын Тесея, Ипполит, с лихвой оправдал ожидания, ибо оказался он хеттом не наполовину, а целиком и полностью, подчас больше, чем иные жители Хаттусы. Бывало, что хетты нелестно отзывались о родной стране или правителях. А для Ипполита Хаттуса была олицетворением всего самого лучшего на земле, ну, а Афины, соответственно, вместилищем всех мыслимых пороков.
Ещё бы, ведь парень по воле родного отца провёл несколько лет вдали от дома, в жалком городишке. Только перед самым приездом Хастияра, царевича вернули в Афины. Не иначе, Тесей, кое-что заподозрил. Да и не хотелось ему терять приданое первой жены, и доходы, которое оно приносило.
Потому Хастияру без труда удалось привлечь на свою сторону царевича. И за то время, что посланник провёл в Афинах, он всячески старался утвердить Тесея в мысли, что следующим басилеем непременно должен стать сын Антиопы-Асмуникал, а вовсе не сын Федры.
Дней двадцать назад посланник узнал о посольстве фараона к микенскому ванакту. Эти сведения были настолько важны, что ему пришлось самолично отправиться разведать цели посольства фараона.
Вчера под вечер он вернулся в Афины, и будто обухом по голове был оглушён страшными новостями. Вся его миссия пошла насмарку. Хастияр впал в отчаяние, но едва ли окружающие смогли бы угадать его состояние, ибо внешне он по-прежнему оставался невозмутим. Почти.
Он не рвал волос на голове, а раздумывал, как можно было бы предотвратить случившееся. Ничего уже не исправить, но только дурак не попытается извлечь урок даже из самой скверной ситуации.
— Господин! Он пришёл. Прикажешь звать сюда?
Хастияр кивнул слуге, разрешая впустить гостя. Тот вышел наружу и вскоре вернулся вместе с человеком средних лет. Даже беглого взгляда хватило посланнику для понимания, что гость — образованный человек, и умом не обижен. А эти два качества далеко не всегда сопутствовали друг другу.
— Радуйся, господин.
— Радуйся и ты, достойнейший Асклепий, — по-ахейски ответил на приветствие посланник.
Гость поклонился Хастияру. Люди посланника звали его на хеттский манер — Ассулапийя, но сын Тур-Тешшуба уже в совершенстве изучил язык аххиява и не коверкал местные имена.
По роду занятий Асклепий был лекарем. Причём знаменитым, прославившимся на всю Аттику, хоть и приехал сюда совсем недавно. Прослышав, что он прибыл из Чёрной Земли, к нему потянулись местные врачи. За наукой. Он никому не отказывал, щедро делился знанием.
Асклепий обратился к хеттскому посланнику без всяких предисловий, напрямую:
— Господин! Мне сказали, что зовут к больному. Но твои люди заплатили серебром сразу же, только я пришёл сюда. Я всё ещё не понимаю, в чём здесь дело, кого я должен вылечить. Помощь врача не требуется? Подозреваю, что звали меня, не как знатока лекарского ремесла, а зачем-то иным.
Верно, хетту не нужен был лекарь, от Асклепия требовалось нечто совершенно другое. Но Хастияр не привык начинать важные разговоры так, напрямую. Только лишь подбираться к цели окольными путями.
— Почему же? Мне бы хотелось поговорить именно о болезнях. О больных, о том, как возникают такие безнадёжные случаи, что ни один лекарь не вылечит. И о тех людях, что молоды и полны сил, но сводят счёты с жизнью.
— А, вот ты о чём, господин, — Ассулапийя догадался, на что намекает посланник, — да, два траура в доме. Вернее, даже не два, а три.
Хастияр уже знал, что Асклепий — афинянин и здесь у него полно родичей, но в малолетстве он был увезён родителем в Чёрную Землю. И вот вернулся.
Интересно, в качестве кого?
Мысль о том, не связан ли врач с тем посольством, у Хастияра, конечно, возникла сразу же, но подтверждений тому не нашлось. До Навплии он не доехал, его догнал слуга с вестями о Федре и пришлось срочно возвращаться. Но все, кто смог что-то рассказать ему о послах, уверяли, что большие ладьи с львиными мордами уже отбыли восвояси. Однако, Хастияр не был бы сыном своего отца, если бы не заподозрил во враче шпиона. Надо бы придумать ещё повод для беседы. А лучше не одной.
— Рад, что ты меня понимаешь, — кивнул хетт.
Ахейцы часто путались в его излишне витиеватых речах, ждали слов куда проще.
— Ведь с этой старушкой, кормилицей Федры, именно ты сидел перед смертью. Хотелось бы узнать, что с ней случилось?
— Умерла от горя. Внезапно заболело сердце, потом отнялась речь, затем и половина тела утратила чувствительность. Сознание пропало, и сутки не прошли с тех пор, как богам отдала душу кормилица царицы. Не вынесла потери Федры, что ей ближе дочери была. Последние слова, с которыми она вступила во мрак предсмертной ночи были: «Я умираю, иду за Федрой вслед. И с нами, последними в подлунном мире из дочерей державы, погибнет слава Крита».