Здесь, в родном городе Мерихора происхождение его приёмной дочери не было тайной почти ни для кого, разве что для приезжих. Это никак не сказалось на отношении местных жителей к ней. Её никогда не отделяли от своих, но художник оказывал её особое благорасположение. Его тут называли «другом кефтиу и акайвашта». Он оказывал гостеприимство и тем и другим. В его доме нередко останавливались заморские купцы, привозили ему микенскую и критскую роспись, он ей восхищался, видать кровь предков бередила чувства. Собирал целые картины на наборных липовых досках и часто сетовал, что канон ремту слишком строг и хочется ему чего-то иного.
Миухетти всегда удивлялась таким речам и отвечала, что даже во дворце своего деда не видела столько красок, нежели здесь. А он с ней спорил, что дело не в буйстве красок и ничего она не понимает. Она соглашалась, что да, не понимает. Видела — художника легко обидеть.
— А вы дальше нас живёте, но раньше выехали и чуть не опередили! А всё из-за моих кошечек! Прихорашиваются да наряжаются, думал, до вечера не соберёмся, — Хнумхотеп указал на двух дочерей, совсем ещё девчонок.
Они тут же захихикали. Миухетти через силу улыбнулась. Ей сейчас захотелось вернуться назад и стать такой юной, как дочери художника. Не знать ни забот, ни горя. Хотя её беззаботные годы отнял Тесей. В том же возрасте она не была такой же беспечной, как эти юные девицы.
Сейчас её душевные раны затянулись, как ни странно. Хеттский посланник оказался прав. Она не отомстила Тесею и смогла снова жить дальше, положившись на милость богов. Наступил покой. А когда же счастье придёт?
В лодке художника, помимо его самого, жены и дочерей сидел незнакомый молодой мужчина. Хнумхотеп оглянулся на него и спохватился.
— Вот же я невежа! Гостя-то и не представил!
Он посторонился, дабы Миухетти разглядела мужчину и объявил:
— Вот, госпожа моя, познакомься! Это друг мой, Аркесий Островитянин. Он почти из твоих родных краёв, с Итаки! Здесь по торговым делам.
Миухетти приветливо улыбнулась.
— А эта госпожа — Миухетти из Дома Ме-не-са, с Ки-ри-та, — он очень гордился, что может правильно название острова выговорить, — она дама знатная и родом, и заслугами, в большой чести у Величайшего, да будет он жив, невредим, здрав!
Миухетти, продолжая улыбаться, почувствовала себя дура дурой. В «большой чести», ага.
— Аркесий тоже большой человек! — продолжал вещать художник, — на своём острове он бити!
Бити. Царь.
Да, в Микенах она краем уха слышала про басилея Итаки Аркесия, сына Кефала. Чаще всего насмешки — дескать, край земли. А сами итакийцы — дремучие дикари в шкурах.
Аркесий на дремучего в шкурах не походил. Мужчина молодой и на вид приятный. Впрочем, видать доля правды в тех насмешках была. Целый басилей здесь по торговым делам. Самолично. И даже не в столицах.
— Давайте праздновать! — предложил Хнумхотеп, — я захватил неплохое вино, прямо, как знал, что вас встречу!
Разливать в чаши прямо в лодке, на ходу, никто бы не рискнул. Хнумхотеп просто перебросил им кувшинчик. Тамиут ловко поймала его на лету и предложила хозяйке. Миухетти только лишь сделала пару глотков, как чуть не поперхнулась.
В спину ей что-то ударило, легко, никакой опасности рядом быть не должно было, но годы упражнений её не подвели. Это был всего лишь венок из маков и лилий. Миухетти резко обернулась назад и встретилась взглядом с молодым красавцем.
— Эй, красавица! Отчего на празднике кислая сидишь? — подмигнул ей мужчина.
Он стоял на лодке, большой и богато украшенной. Навес полосатый, весь в лентах. Гирлянды ромашек, маков и лилий украшают борта. Видно, из столицы паломники. Компания богатой молодёжи, не иначе. Двое мужчин на флейтах играют, три девушки поют, систрами звенят, а те, кого богиня способностями к музыке обделила, просто в ладоши хлопают.
Миухетти стало не по себе, так сама богиня оскорбиться может. Хороша же она, сидит, поджав губы, словно старуха на празднике среди молодых.
Но смущение Миухетти никто и разглядеть не успел. Юная девушка, парик которой был украшен пышным венком из лилий, обняла красавца. Она изо всех сил прижалась к его губам, так что он и дышать перестал на время. И тем более, обращать внимание на какую-то неизвестную паломницу с тоскливым лицом. Компания богомольцев тут же петь и играть перестала, только хлопала в ладоши, пока любовники целовались.