Ванакт заложником не особенно дорожил, послал вместе с войском под Трою. А может был в том некий хитрый план — держать Нестора поближе к Алкиду. Сын Нелея, изредка пересекаясь с военачальником в львиной шкуре, держался подчёркнуто почтительно, но люди бывалые и мудрые только головами качали, видели притворство. Ну и как иначе быть, когда душа словно струна на лире? Так натянута, что вот-вот порвётся. Каково рядом с убийцей братьев находиться? Каково его первым воеводой звать?
Что обо всём этом думал Алкид, никто не знал. Он мальчишку не замечал или делал вид, что не замечает. А после той ссоры с Меланподом, когда они все горшки побили, Палемон и вовсе почти не показывался на людях. Обиделся и от всего устранился. Вот как повязал Тенна-троянца, так больше ни к палице своей любимой не прикасался, ни к украшенной самоцветами булаве из Чёрной Земли, что Иолай таскал за ним, как знак верховного начальника.
А в песне Орфея доля правды была. Ахейцы без Палемона и верно едва не огребли. Как раз посреди этих дрязг явилось троянское войско и вломило так, что многим мало не показалось.
Палемон, Талза-союзник из шардана, да родич его, именем Тарвейя всё считали, сколько у приама войска в колесничных городках к югу, да к северу. И много ведь насчитали и даже тревожно как-то стало. Сведения о делах и силах заморских не один Алаксанду собирал. Эврисфей, а вернее его тесть, тоже этим занимался.
Часть микенского войска, меньшая, возглавляемая Палемоном, высадилась на остров Левкофрис, Левковасса по-местному. Отвлечь троянцев, на себя их внимание оттянуть. Крепость Тенна взяли внезапностью и хитростью. Загодя на остров зашёл купеческий корабль с вином. Купцы сумели опоить стражу, что за морем должна была следить, вот та явление ахейцев и прозевала. Малый отряд Палемона всего на шести кораблях подошёл к острову ночью. Ахейцы высадились подальше от поселения и не стали вырезать его сразу, попрятались до утра. Человек тридцать с купцами прибыли, загодя, и в условленный час подожгли селение сразу в нескольких местах, а саламинский басилей Теламон, с которым Алкид последние пару лет приятельствовал, такую прыть явил, что в крепость Тенна ворвался через главные ворота прежде, чем троянцы успели понять, что происходят.
Иные теперь предполагали, что нынешнее странное поведение Алкида вызвано обидой на Теламона, дескать опередил и славу заграбастал. Рассказывали, что лавагет даже хотел убить приятеля в гневе. А что? Многие верили. Палемона уже пару лет никто не видел в добром расположении духа. Был он извечно зол, всем недоволен и раздражителен. Немало народу, попавшись под горячую руку, лишилось зубов. Радовались, что жизни сберегли. Вот и шептались, будто умный Теламон от смерти спасся тем, что начал проворно возводить жертвенник Алкиду-победителю, чем угомонил буйный нрав предводителя.
Мелеагр при взятии крепости Тенна не присутствовал, но был уверен, что всё это — чушь собачья. Не мог злиться Алкид от ревности к славе. Это вовсе не про лавагета. Ему, как знали ныне немногие, и раньше было на славу и почести наплевать, а теперь и подавно.
К числу этих немногих принадлежал Мелеагр Ойнид, сосватавший-таки за Палемона свою сестру Деяниру. Та оказалась плодовита, залетела моментально, и уже нянчила дочь, Макарию. «Счастливую». Впрочем, для Деяниры рождение дочери счастьем не обернулось. Была она мужем бита за то, что не сын. С Палемоном они постоянно собачились. Деянира, хотя непрерывно терпела от раздражительного мужа битьё, к покорности, тем не менее, никак склоняться не желала. Куретка же. Гордая, своенравная. Однако, ходя постоянно в синяках, она на судьбу совсем не жаловалась. Наоборот, гордилась страшно, что с величайшим героем спит. Трахались они в Калидоне — вся Куретия ходуном ходила. Поорать во время этого славного дела Деянира любила так, что всех мужей в округе завидки брали.
После рождения дочери она очень быстро забеременела снова и всем рассказывала, что теперь-то уж точно сын будет, по всем приметам видать. Палемон заявил шурину, что имя парню уже придумал. Гиллом будет. Мелеагр боялся предположить, что случится, если Гилл тоже окажется девкой.
В Калидон Алкид сбежал, потому как в Тиринфе совсем тошно стало. Мать горевала по Ификлу и пилила. За всё, за всякую мелочь. Поедом ела, что Лаоному продержали в девках «до старости», хотя братья по возвращении из Колхиды сразу выдали её за тенарца Евфема, что с ними вместе в поход ходил. Да вроде вот, выдали же, мужняя жена теперь, ан нет, Алкмена всё равно продолжала гнобить старшего.
Они оба понимали, почему так — Алкид похоронил брата не по ахейскому обычаю, в толосе, а по куретскому. Сжёг на костре. И костёр едва не до неба сложил. И кучу пленников при этом зарезал.