«Вот два пути, Алаксанду. Первый — жизнь. Не такая, какой ты желал для своего народа. Стены Трои падут. Что тебе стены? Что тебе люди?».
«Жизнь... Жизнь рабов?»
«Ты сказал».
Он содрогнулся. Кто говорит с ним? Разве Апаллиуна? Разве может Защитник Трои, служению которому он отдал жизнь, говорить так равнодушно и жестоко?
Или это его собственные мысли?
«Второй — смерть и великая слава. Стены Трои устоят, а о мужестве людей Вилусы сложат песни, что переживут века».
Кто говорит с ним? Ведь эта мысль — принять яд всем вместе, уйти на Поля Веллу, взявшись за руки, уже посещала его.
— Нет, я не хочу великой славы, — прошептал Алаксанду, — прошу вас, боги, господа мои, позвольте народу моему жить...
Боль не отступила, сердце продолжало гореть, словно в нём плавили бронзу. В миг видение исчезло, и боги, и горные вершины. Алаксанду снова стоял в храме один. А в двери храма колотили снаружи.
Царь отворил их. На пороге стоял слуга. На нём лица не было от ужаса.
— Мой царь, там...
Алаксанду поднялся на стену. Люди расступались перед ним, испуганно шарахались, будто видели живого мертвеца.
На надвратной башне стояли Хеттору, Хастияр, Атанору и его сын. Последний, белый, как мел, даже не заметил появления приама. Не отрывая взгляд, он смотрел вниз. В руках Этримала сжимал лук, а фаретру со стрелами держал Хеттору. Этрималу колотила дрожь, будто в жестоком ознобе.
— Что здесь... — начал было приам.
— Вот, — не дал ему договорить Хеттору и кивнул на Этрималу, — хотел стрелять. Я у него стрелы отобрал.
Под стенами стоял человек. Тот самый изуродованный юноша, что обезглавил Тенна. Стоял в полном вооружении. Панцирь не самый тяжёлый, просто нагрудник из подвижных пластин, без массивных бронзовых наплечников, что любили аххиява. На голове шлем из кабаньих клыков с гребнем.
В правой руке копьё. В левой — большой круглый щит и второе копьё.
Он стоял в досягаемости для троянских стрел и щитом не прикрывался. В Трое хватало искусных лучников, продырявить Лигерона не составило бы труда. Но никто не стрелял.
Алаксанду сразу понял, почему. Чьи-то раскалённые безжалостные пальцы ещё сильнее сжали его сердце.
На одной из ближних крыш нижнего города трое аххиява сложили из камней алтарь и распяли на нём обнажённую истерзанную девушку. Алаксанду не смог разглядеть её лица, но по мёртвой тишине среди троянцев всё понял.
Атанору положил руку старому другу на плечо.
— Это она...
— Троянцы! Мне уже надоело ждать! — донёсся до них крик, — и богу тоже!
— Какому богу? — прошептал приам.
— Энуварио, — мрачно сказал Хастияр, — их богу войны. Этот урод принесёт Палхивассену ему в жертву.
— Я спускаюсь! — прошипел Этримала.
— Нет! — отрезал Хеттору, — он хочет не тебя.
— Он... хочет? Что? — спросил приам, — кого?
— Он зовёт человека по имени Гектор, — объяснил Хастияр, — убийцу Патрокла Менетида. Ему нужен тот, кто забрал три золотых мухи у воина «черноногих».
— Гектор! — в подтверждение его слов крикнул Лигерон.
— Это ловушка... — прошептал Алаксанду, — они ждут, что мы откроем...
— Прости, отец, — сказал Хеттору.
Алаксанду дёрнулся его задержать, но Атанору помешал. На седых щеках старого друга блестели слёзы. Приам почувствовал, что ноги его не держат.
— Не ходи, — сказал Хастияр, — они не дадут честного боя.
— Ты перестал верить в клятвы и договоры? — спросил Хеттору.
— Есть люди... — начал Хастияр, запнулся на полуслове, но всё же закончил, — есть те, с кем договориться невозможно. Поверь мне. Я знаю породу этого аххиява.
Хеттору промолчал в ответ. На него сейчас смотрело множество людей, тех, кого он знал всю жизнь. И ему казалось, что среди живых стоят и смотрят на него отец и мать, которых он даже не помнил. И ещё множество людей, которые прежде жили в Трое. И не только люди. Будто земля и камни родного города смотрели сейчас на него. Город замер.
Среди сотен лиц он остановил взгляд на одном. Рута стояла, онемев от ужаса, как и все остальные. И смотрела на мужа так, будто хотела отдать свою душу взамен его. Так было уже однажды, в тот давний день, когда Хеттору услышал её песню. И понял, как она его любит.
Между ними будто струна натянулась. Он хотел что-то сказать ей, но не мог найти нужных слов. Он смотрел на неё и душа рвалась на части, билась птицей, угодившей в силки.
Он хотел подойти, обнять, поцеловать, пригладить растрепавшиеся рыжие волосы, из-за которых когда-то звал её Лисёнком.