После провала в Афинах Хастияр зимовал в Трое, не поехал в столицу. Собирался по весне снова присмотреться к Аххияве. Раздумывал, изменится ли что-то в поведении Тесея. В Хаттусе к его троянскому сидению отнеслись по-разному. Тур-Тешшуб спокойно, а вот Муваталли нервно. Масла в огонь подливал царский сын. Урхи-Тешшуб зудел у отца над ухом, что Хастияр струсил. Вот, дескать, провал и сразу в кусты, боится в столице глаза показать.
И провал-то был не сына Первого Стража, а всей политики Хатти, но как-то так само собой получилось, что этой неудаче присвоили имя Хастияра.
Урхи-Тешшуб тогда злорадствовал, но именно нежелание Хастияра возвращаться осенью во многом спасло Милаванду. Кто знает, как отреагировали бы троянцы на донесение Астапи. Милаванда — не вотчина приама.
Хастияр тогда прислал подробный отчёт и письма жене. В них он не скрывал своего впечатление от шпионки мицрим, не стеснялся в превосходных эпитетах, будто забыл, что письмо жене пишет, а не другу. Аллавани впервые за всю совместную жизнь ощутила укол ревности. Он был мимолётным. Когда Урхи-Тешшуб, отправляя Хастияра в ссылку, походя оскорбил его обвинением в супружеской неверности, Аллавани только усмехнулась про себя. «Ну, да, рассказывай, ничего ты не знаешь Солнце», — думала Аллавани. Уж ей то Хастияр знаком был получше, чем великому царю.
Но теперь, разглядывая Амфитею, снова начала переживать. В первую минуту даже заподозрила, что и ребенок этот Хастияра. Лишь когда выслушала часть истории критянки, немного успокоилась. Хастияр давно в Трое, а шпионка туда только ехала.
Хастияр после той истории повеселел, вернулась к нему вера в собственные силы. А в предыдущих письмах необычно неровные ряды значков прямо-таки кричали о его унынии.
Рассеянность хозяйки была вызвана не только «воспоминаниями» о мнимых похождениях мужа, но и словами Нарикаили, который прямо на пороге её огорошил заявлением, что эта женщина принесла весть, будто мицрим вновь подбивают аххиява в поход на Трою.
Сначала Аллавани попросту не восприняла эти слова всерьёз, и лишь спустя некоторое время, когда Амфитею усадили за стол и она начала рассказывать подробно, хозяйка ощутила, как по спине холодок пробежал.
От Хастияра за лето не пришло ни одного письма. Анцили, которого она ещё весной отправила к мужу, не вернулся. Мицрим подбивают аххиява в поход на Трою.
На Трою... Где Хастияр. От которого нет вестей.
На мгновение в глазах потемнело. Она вцепилась в край стола, чтобы не грохнуться в обморок. Это заметил Нарикаили, поддержал. Подал воды.
— Тебе нехорошо, госпожа? Желаешь прилечь?
— Нет, нет. Прошу тебя, продолжай, — попросила она Амфитею.
Та сидела, как на иголках. Её сын сейчас спал себе тихонько на руках у няньки хозяйских детей, но Амфитея постоянно порывалась встать к нему, спрашивала няньку, не холодно ли ему, а может жарко. Не пора ли кормить, или не кажется им, что младенца лихорадит.
— Нет, не кажется, — сказала Аллавани, — здоров твой сын, хвала богам. Уж поверь мне. А ты угощайся, поешь лучше с дороги. Так посидим, подумаем, и решение само найдётся.
Она постаралась произнести это спокойно, дабы успокоить гостью, да и себя, ибо какое там «посидим, подумаем», Аллавани не могла сидеть, ноги норовили во дворец бежать, к царю. Войско надо собирать, Трою спасать и вызволять мужа. Еле сдерживалась.
Амфитея продолжала рассказ. Тархунтасса встретила её и Эсима пёстрыми торговыми рядами, огромным рынком, на который съезжались торговцы со всех четырёх сторон света.
Только в дороге Амфитея осознала, насколько разумными были предложения Эсима и Антиклеи, и наоборот, необдуманным и легкомысленным стало её собственное решение. Напрасно она пустилась в путь с новорожденным младенцем.
Нет, ребёнок на удивленье хорошо перенёс дорогу. Может, морские боги оказались милостивы к потомку Миноса и сделали его первое путешествие на корабле лёгким и приятным. Хуже всего чувствовала себя его мать. Амфитея так беспокоилась о сыне, что и ночью спать не могла. То и дело просыпалась, всё ей казалось, что младенец кричит, или вовсе не дышит. Её то и дело мучили кошмары, в которых она всякий раз слышала плач сына, искала его, но никак не могла найти. А потом просыпалась, прижимала ребёнка к груди и плакала, умоляла его простить легкомысленную мать.
Не понимала, бестолковая, каким даром наградили её боги, вручив спокойного ребёнка, который только ест да спит. Эсим даже животом не особенно маялся.