На стене молчали, будто троянцы все как один дар речи потеряли.
Хастияр опомнился. Огляделся. Алаксанду сидел, привалившись к стене. Выражение лица у него было...
Хастияр стиснул зубы. Над приамом склонился Атанору, пытался тормошить. Тот не двигался.
Хетт огляделся. Рядом Этримала пытался наложить стрелу на тетиву. При этом руки у него тряслись так, что он никак не мог попасть тетивой в распил костяной пятки.
— Дай-ка мне.
— Эвдор, помоги! — прохрипел Лигерон.
Мирмидонянин помог ему подняться и тот, прыгая на одной ноге, кое-как взобрался на колесницу. Эвдор тоже поднялся и взял вожжи.
— Смотрите, троянцы! — закричал Лигерон, — вы тоже сдохнете! Сдохнете все! Вы все заслужили! Клянусь всеми богами!
Менестей тоже запрыгнул на площадку. Эвдор стегнул лошадей, колесница сорвалась с места. Тело Хеттору волочилось по земле за ней.
— Три пальца вправо... — прошептал Хастияр и отпустил тетиву.
Безгубый дёрнулся и обмяк, подхваченный Менестеем.
Со стен вслед удаляющейся колеснице полетели ещё стрелы, выпущенные другими воинами. Одна ударила Менестея в плечо. Другая ранила лошадь. Да жалобно заржала. Колесница скрылась за домами. Ещё две дюжины пеших аххиява, прятавшихся в тени, бросились за ней.
— Ушёл! — в отчаянии простонал Хастияр.
«И Хеттору утащили. И девушку. Боги, да что же это...»
— Надо преследовать! — крикнул хетт, — открыть ворота! Надо отбить!
— Нет! — рявкнул у него над ухом Атанору.
— Нет там засады! Они пришли одни!
— Нет... — уже тише повторил Атанору.
— Но там же...
Атанору покачал головой.
Этримала рухнул на колени и выл, упёршись головой в нагретый злым солнцем камень.
Хастияра трясло, как в жестокой лихорадке. Он огляделся по сторонам. Несколько женщин хлопотали над лишившейся чувств Рутой. Верные слуги подняли Алаксанду и понесли вниз со стены.
— Что с царём? — прошептал хетт.
Мрачный Атанору посмотрел на него так, что Хастияру расхотелось допытываться.
Люди расходились. Многие вытирали слёзы. Какой-то воин обнимал женщину, вздрагивавшую в рыданиях. А у самого вся кровь от лица отлила. Хастияр встретился с ним взглядом, как хетту показалось, осуждающим.
Ему со всех сторон чудились такие взгляды.
«Что я мог сделать?»
«Что я не сделал?»
Хастияр почувствовал, что ноги не держат. Сел на землю, прямо у ворот, привалившись к ним, и так сидел. Сколько? Долго. Целую вечность. Весь остаток этого нескончаемого дня.
Ветер умер. Солнце палило нещадно. Нет, это не Вурусема. Как и тогда, при Киндзе. Не может быть в Богине Солнца столько злобы, столько равнодушия. Она согревает тёплыми лучами зелёные всходы, растапливает снега на перевалах, пробуждая новую жизнь.
Нет, это не Вурусема сейчас властвует в небе.
Зло. Повсюду зло. Повылазило из тёмных щелей.
Жара. Нестерпимый смрад гниющих трупов аххиява за стенами. Так никто и не убирает их. Живым наплевать. Неужто их боги такое допускают? Какие жестокие у них боги...
Хастияр смотрел в одну точку.
«Я! Я могу с тобой спеть!»
«Рута! Ты чего здесь? Иди домой. Родители ищут, небось. Я тебя отводить не пойду».
— Он прощается с женою, он прощается с родными... Знает, что идёт на битву, из которой не вернётся. Это боги присудили ему жребий проиграть... — зажмурившись прошептал Хастияр.
За что? За что ему это? Почему именно сейчас, когда всё так плохо, когда хуже уже и быть не может, когда надо просто молчать, в голову лезет... вот это.
— О, все боги, господа мои! Возвратитесь вновь на свои прекрасные троны. Пусть вновь поднимутся храмы. Пусть цари минувшего увидят Трою словно во времена своей юности. О все боги, господа мои. Господа мои...
Перед глазами всё плыло, а небо и земля норовили поменяться местами, будто он крепко повеселился на добром пиру. С Хаттусили состязался, кто больше выпьет? Всего-то раз в жизни так нажрался, а вот сейчас будто снова.
— Ты что, не притворялся, гад? — спросил Хаттусили каким-то сердитым тоном.
— Горшок к нему поближе пододвинь, — насмешливый голос Аллавани.
— Тати, хватит спать, побежали играть! — колокольчиком звенит голосок Аннити.
— Тати, ты сделаешь мне лошадку с белой гривой? — будто котёнок барса мурлычет прямо в ухо пригревшаяся на груди Карди.
— Сделаю, сердечко моё.
— Только с белой. У Нару такой нет.
— Сделаю. Только слезь, доча, с меня. Дышать как-то тяжело. Тяжело...
Вот и ветер подул и лица рассыпались, будто из пепла сделанные.