— А ты разве правду знаешь? — переспросил его плешивый поклонник Агамемнона.
— Я один, выходит, и знаю, — спокойно сказал ему троянский сказитель.
— Откуда? Боги, что ли шепнули? — усмехнулся плешивый.
— Нет, не боги. Предок мой. Записи его я читал. Он всё записал, что видел.
Старик посмотрел на щербатого неграмотного внука писца из Пилоса и добавил:
— Грамота полезна не только для счёта царских стад да припасов в дворцовых подвалах. Я же вам сразу сказал, что историю эту знаю по табличкам моего предка. Там всё и написано, что он видел. А ему врать нужды не было, он для своих наследников писал, его табличек почти никто другой не видел, только в нашем роду они и передавались.
— А кто же твои предки?
— Да разве непонятно ещё? — недоумевал Троянец, — я же вам про них с самого начала рассказываю.
Он похлопал рукой по изгибу черепашьего панциря, который неизвестный мастер много лет назад сделал драгоценной лирой.
— Дедушка, не обращай внимания на них! — вновь нарушил молчание подросток, — пой дальше! А то у одного всё плохо, всё пропало, другой десяток воинов одним ударом зашиб. У тебя лучше, там у всех правда, и у каждого своя.
— Что же, не конец это ещё был? — удивился рыжий, — вроде же всё, разрушил Трою бог.
— Нет. Не конец, — ответил Троянец.
Он глубоко вздохнул, поудобнее взял лиру, провёл плектром по струнам. Прикрыл глаза, вспоминая. И запел:
— В гору петляла тропа, меж кривых можжевельников вилась...
Тропинка шла в гору. Она петляла между валунами, временами пряталась между перекрученными, приземистыми и толстыми стволами многовековых можжевельников. По обеим сторонам тропики росли две низеньких пушистых сосны, напротив друг друга. Их ветки почти соприкасались, нависая шатром. Когда поднимался сильный ветер, шатёр из хвои качался, будто обе сосны хотели прикоснуться ветками, но не могли. Они были совсем рядом, но словно разделены невидимой пропастью. Как ни пытайся, вместе им не сойтись, чудес на свете не бывает.
Человек, что медленно брёл по тропе в гору, прихрамывая на левую ногу, остановился, опираясь на толстую узловатую палку. Постоял, немного, глядя на сосны, потом огляделся и сел на блестящий, будто кем-то отполированный ствол ближайшего можжевельника. Тот стелился по земле, будто не в силах противостоять невыносимой тяжести прожитых лет.
Человек вытянул вперёд левую ногу, вздохнул полной грудью. Стащил со спины мешок, развязал, оторвал кусок от лепёшки и сунул в рот.
Громко стрекотали цикады. Предвестники лета. Вроде ведь жару любят, а сегодня что-то не жарко. А вот поди ж ты, распелись.
Дома их называют «друзьями земледельцев». А троянцы считают цикад особо угодными своему богу Апаллиуне, за что и одарил он их звонким голосом.
Когда он это слышал, от кого? Не очень-то знался с троянцами. Разве что в Пагасах.
Да, скорее всего в Пагасах, в Иолке и слышал. Как раз накануне её приезда...
Мимолётное видение пронзило сердце не знающим жалости клинком.
«Боги, зачем вы мучаете меня?»
Провести бы остаток жизни там, в забвении. Поначалу он воспринял эту мысль жестокой карой, но теперь она виделась недостижимой более милостью.
Каждую ночь она приходит к нему. Каждое пробуждение он стирает зубы до корней, чтобы не закричать.
Пробуждение. Даже тогда, самое первое пробуждение в темнице полусна, на полях асфоделей, вышло не очень-то приятным. А теперь-то и подавно.
Что сложнее вытерпеть? Боль телесную или душевные муки? Зачем он вернулся? Ради чего?
Законченным пропойцей себя чувствовал, которому сначала протянули полный кувшин, а затем отняли.
Чтобы посмеяться? Полюбоваться за его трепыханиями?
Биридийя назвал это чудом. Ну... такое себе чудо...
Куда как краше смерть, чем такое чудо.
...Какой-то бородатый верзила с оскаленной рожей...
...Вот прямо в неё...
...Ах ты, с-с-ука... А вот так...
Что-то податливое на конце клинка... Мягкое... Чавкающий звук.
...Ха! Жри!
...Лязг. В бедре пульсирует боль. Слева-справа мечутся тени...
...Вот сейчас кто-то из них, ка-ак...
Как всё случилось, тени успели его достать или верзила оказался проворнее, он так и не узнал. Это ведь из тела здоровяка напился его клинок, но тот, кажется, и не заметил. Живучий, гад... Его секира летела слева. Не отразить. Но нога подломилась и отточенная бронза, в ладонь шириной, что должна была снести полчерепа, лишь коснулась волос.