В стане хеттов не осталось порядка. Вместо единой силы, спаянной дисциплиной, хетты и их союзники превратились в беспорядочную толпу. Сейчас множество людей металось по лагерю, бежало в разные стороны. Попытки наместника остановить панику ни к чему не привели.
Тем, кто смог выбраться из разгромленного лагеря воинства «Амен» и уйти от стрел мицрим, столкнулись с новой бедой. Это были воды Аранту, в потоке которой нашли смерть те, кому не достало сил на переправу. Словно новый приток добавился к реке, ручей из человеческой крови.
Среди тех, кто сумел переправиться и вернуться обратно, пожалуй, не осталось никого, кто не был бы ранен, кто не пострадал в битве. Хаттусили был исключением, чуть ли не единственным из войска Хатти, кого не коснулось оружие противника. Ничем иным, как милостью богини Шаушки он это не объяснял.
Разыскивая брата, Хаттусили, пару раз дал в зубы кое-кому из больших начальников, как видно, замаравших свои рубахи, даже не побывав в бою.
Наконец, на глаза ему попался Гасс. Он оказался единственным, кто сохранил невозмутимость перед лицом взбешённого энкура, и своим хладнокровием остудил его пыл.
Весь день Гасс проторчал в лагере. Он командовал пехотой, которую Муваталли так и не двинул в бой. Он видел избиение своих товарищей на противоположном берегу и скрежетал зубами, не в силах им помочь.
Увидев царского брата, он рассказал ему, что видел сам, что сообщил пленный шардана, и в голове у наместника осколки сложились в целый кувшин, наполненный горечью. События выстроились в ряд. Он понял причину бездействия брата. Понял, но принять не смог.
Муваталли нашёлся на берегу Аранту. Он стоял вместе с Первым Стражем, и участвовал в чём то, что Хаттусили смог разглядеть только лишь, когда приблизился.
Все суетились вокруг царя Халепа. Талми-Саррума смог перебраться на другой берег, но наглотался воды и едва не утонул. Его воины смогли вытащить царя на берег, но что делать с потерявшим сознание человеком, они не знали. Его взяли за ноги, подняли и долго трясли, чтобы вышла вода.
От такой помощи иной бы скорее помер, но царя Халепа оказалось вот так запросто не уморить. Он пришёл в себя.
В тот самый момент на берегу и появился Хаттусили. Едва увидев брата, живого и невредимого, Муваталли бросился ему навстречу. Наверное, чтобы обнять на радостях. Но Тур-Тешшуб помешал царю. Ибо выражение лица у Хаттусили было таким, что ответ на братские объятия мог стать каким угодно, даже остро отточенной бронзой.
Первый Страж встал между царём и его братом. И это случилось вовремя. Помедли он хотя бы мгновение, всякое могло бы произойти.
Хаттусили пришлось довольствоваться словесным выяснением отношений. Первый Страж и стал первой жертвой.
— Ну, что? Разведчики, проморгали, а? Целое воинство мицрим потеряли? Ну, и как теперь твоим шпионам верить? Не хочешь разыскать угаритянина да выспросить, сколько ему Анхореотеф доплачивает за сказки про львов, да про лошадок? Где сейчас эта тварь, этот выкидыш змеи Тиамат?
— Да, и до него дошло, — на удивление спокойно сказал Муваталли, — а я понял только недавно, на кой купец написал всю эту ерунду. Чтобы мы подумали, раз он мелочи знает, про льва и про упряжку, значит, и в главном не соврал.
— А я вот только одного всё ещё не понимаю, — сказал Хаттусили, обращаясь к брату, — ты-то зачем простоял тут без толку? А? Ума не хватило пехоту послать? «Сутех» ждали? Боялись, что они вам в спину зайдут? А они к нам пришли! Знаешь, сколько у меня людей погибло? Мы победить могли! Полшага до победы оставалось!
— Где мой сын? — Тур-Тешшуб только сейчас задал этот вопрос. Ведь решалась судьба всего сражения. Кажется, проигранного, в том числе и по его вине.
— Привезли, — Хаттусили небрежно махнул рукой в ту сторону, где находились шатры царя и Первого Стража.
И тут же испугался собственных слов. В глазах у Тур-Тешшуба мелькнуло нечто такое, чего от подобного человека никак не ожидаешь. Словно сам он умер, едва допустив мысль о гибели сына.
— Нет, он жив! — поспешно сказал Хаттусили, — зашибло его сильно, да. Но как я его привёз, так он на своих ногах до шатра дошёл. Три шага, но, думаю, обойдётся. Видал я людей с хребтом поломанным, уберегли его боги от такой участи.
После этих слов Хаттусили осознал, что и сам-то с ног валится. Устал смертельно, сил совсем не осталось. Даже на то, чтобы пререкаться с братом. Потому он прямо тут и сел прямо на прибрежный песок, заросший травой. Будто потерял к творившемуся вокруг хаосу всякий интерес.