Хаттусили подмигнул приятелю, будто им снова было лет по тринадцать. Ведь именно Хастияру приходилось придумывать оправдания, когда известия об их проделках и похождениях становились известными старшим. Удивительно, но в правдивость слов Хастияра верил даже сам великий царь Мурсили. Ну, или делал вид, что верил.
— Ну, можно к родственникам моей жены поехать. Дорога от царского пути в сторону сворачивает. Но если ты собираешься развлекаться во все тяжкие…
— Нет-нет, всё будет благопристойно, — заверил его Хаттусили.
— Ну ладно. Там есть храм Богини Солнца, известный на всю округу, — Хастияр задумался ненадолго, а потом продолжил, — мы едем в город Лавацантию, совершить жертвы в храме Богини, чтобы испросить у неё поддержки в дальнейшей войне с фараоном. Ну, и помолиться о моём выздоровлении.
Он не назвал Богиню по имени. Не следовало так поступать без нужды, потому и Тархона хетты чаще звали попросту Богом Грозы. Но была и иная причина — в Лавацантии правила не Вурусема, ибо то был не хеттский, а хурритский город.
— Заодно навестим моих родственников по браку, — добавил Хастияр, — обрадуем новостями.
— О победе, что ли? — криво усмехнулся Хаттусили.
— О том, что у их родных в Хаттусе всё хорошо.
— Ага, несколько месяцев назад было.
Хастияр не ответил. Хаттусили подумал немного и заявил.
— Хорошая идея. Вот, узнаю тебя прежнего. Что же, теперь брат не сможет мне отказать!
И верно, не отказал великий царь.
Войско хеттов двинулось в столицу. По пути воины распевали песню, сочинённую Хастияром. Полюбилась она многим:
Хаттусили и Хастияр направились в сторону города Лавацантия, куда вскоре и прибыли они благополучно. У ворот города остановились и Хаттусили отправил своих людей с письмами и печатями к правителю, ибо невежливо людям знатным являться вот так, незваными. Следовало хотя бы глашатаев вперёд заслать.
Лавацантия подчинялась царствующему жрецу по имени Пентисарис. Он и был родственником по браку Хастияра, приходился его жене вроде бы дядей. Впрочем, в хитросплетениях родственных связей во все времена находилось мало желающих разбираться по-настоящему.
Едва правитель Лавацантии получил весть о прибытии гостей, ворота города распахнулись перед младшим братом лабарны и дальним родственником. Город был невелик, если сравнивать с Хаттусой, и даже Трое уступал. У входа в главный храм, сердце города, их встретил Пентисарис.
Правитель был уже немолодым человеком. Давно облысел, но кто того не знал, не угадал бы — голову жреца прикрывала высокая шапка, обшитая золотыми бляшками в виде звёзд. Такие же золотые звёзды блестели на его плаще тёмно-синего цвета. На обоих приятелей он произвёл самое благоприятное впечатление. Во всяком случае, они решили, что общество любого человека, никак не связанного с войной и прочими государственными делами — это уже прекрасно.
Тут и оказалось, что попали они прямо с колесницы на праздник. В храме великой богини начались торжественные моления. Как не пригласить на них сказавшихся паломниками. Конечно пригласили.
Статуя Богини отличалась от большинства тех, что стояли в Хаттусе и иных хеттских городах. Сидела она не на троне, а на спинах леопардов, положив руки каждому на загривок. Изваяние было очень древним, вытесанным не столь искусно, как в нынешние времена. Лицо Богини, сработанное довольно грубо, лишь слегка проступало из камня, а её обнажённое тело было телом немолодой женщины, родившей за долгую жизнь множество детей. Ныне мастерство каменотёсов умножилось многократно, но заменить статую никому и в голову не приходило.
Верховный жрец совершил возлияния вином и душистым маслом у алтаря. Храмовое помещение наполнилось запахами благовоний из далёких стран. Ладан и корица, розовое масло дразнили, кружили голову. Дымные ленты взвивались от курильниц вверх. Под самым потолком храма они встречались между собой. В самую высь поднимались песни храмовых девушек. Солнечные лучи, проникая в маленькие, но часто устроенные под крышей световые отверстия, насквозь пронизывали пространство храма, мельчайшие пылинки кружились в их свете.