Через некоторое время Верховный Хранитель удивлённым тоном проговорил:
— Щитоносец мой Менна, видя меня окруженным множеством колесниц, смутился сердцем, и великий страх сковал его тело…
Он вопросительно взглянул на Пентауру. Тот пожал плечами.
— Его величество, да живёт он вечно, пожелал написать так.
— Ну, Сессу… — пробормотал Менна и продолжил читать, — …и сказал он моему величеству: «Владыка прекрасный мой, могучий правитель, великий спасатель Та-Кем в день битвы, мы с тобою одни средь врагов. Смотри, покинули нас войска и колесничие, а ты продолжаешь сражаться, спасая их — ради чего?»
Верховный Хранитель снова посмотрел на писца. На сей раз пауза вышла длиннее.
— Покинули?
Пентаура развёл руками.
— Да как же он так… — проговорил Менна, — «…что с вами, военачальники мои, войска мои и мои колесничие, не умеющие сражаться?! Разве не возвеличивается человек в городе своем, когда возвращается он, проявив доблесть пред владыкой своим? Славой осиянно имя такого воина отныне и впредь. Почитают человека искони за могучую длань его! Разве я не творил вам добра, что покинули вы меня одного средь врагов?! Разве не ведали вы сердцем своим, что я щит ваш, стена ваша?! Что скажут, когда разнесется весть, что оставили вы меня одного безо всякой поддержки?! Не пришел ко мне ни военачальник, ни старший воин, ни рядовой подать руку помощи! В одиночку сражался я, побеждая тьмы чужеземцев, лишь великие кони „Победа в Уасите“ и „Мут Благая“ пребывали со мною. Только они поддержали меня, когда сражался я в одиночестве против множества иноземных стран».
Менна замолчал.
— Это точно не ты писал?
— Нет, господин. Это слова самого Величайшего, да живёт он…
— То есть он всех в одиночку победил? Войско наше в ужасе бежало, а я дрожал в страхе и смутился сердцем?
Писец не ответил.
Менна встал, медленно подошёл к дворцовой новинке Пер-Рамсеса, окну, искусно вырезанному из песчаника. Через прорези, сформированные крестом Анх, знаком жизни, и крыльями соколов пробивались лучи солнца. Верховный Хранитель долго молчал.
— Герой должен быть один, — тихо сказал Пентаура.
Менна скрипнул зубами. Постоял ещё немного, будто не зная, куда себя деть, а потом удалился. Царевич и писец проводили его взглядами, а затем вернулись к своему занятию.
— Вот этих нечестивцев давай сюда, — сказал Хаэмуасет, — их как будто свои из воды вытаскивают.
Менна медленно шёл по длинному переходу-колоннаде между дворцовыми зданиями. Задумчиво разглядывал стену, барельеф, расписанный яркими красками. Художники изобразили здесь поход Величайшего Сети в Яхмад «по путям Хора». Под громадной фигурой фараона на колеснице ютились надписи, названия взятых им крепостей. В их числе и Кадеш. Не покорившийся сыну, он в своё время сдался отцу, чтобы снова отпасть, едва великий Сети утомился. Так всегда поступали народы нечестивых стран — надеялись, что новый фараон окажется слабее предыдущего.
Ну и как? Сбылись их ожидания?
Перед колесницей Сети во множестве толпились ничтожные в сравнении с ним фигуры чужеземцев. У каждого за спиной связаны локти. Ни одного воина ремту не стояло позади фараона. Он в одиночестве победил всех этих жалких хазетиу.
Аменеминет подумал вдруг, что по пальцам может сосчитать виденные картины сражений, где Величайшего, сокрушающего многочисленных врагов, сопровождали другие воины ремту. И никогда это прежде не вызывало недоумения, а тем более обиды. Таков порядок вещей. Фараон — воплощение Хора Хранителя.
Так почему же сейчас на душе скребут кошки? Потому, что он участвовал в битве и собственными глазами видел, как всё было на самом деле?
Его величество пожелал считать, что «неверные воины покинули его». Дабы оправдать отступление и недостижение целей похода? На рисунках Сапинеба из скошенных врагов можно снопы вязать, а надписи будут содержать упрёки. Вроде и победил, а если подумать…
Но если взглянуть с другой стороны?
«Я не обманывал там, где обитают две истины».
«Я не выставлял своё имя для почестей».
Уже здесь противоречие, не говоря о прочих грехах, требующих оправдания.
— Поистине, тяжесть опахала не сравнить с Двойной Короной, — пробормотал Аменеминет.
И опахало-то, что ни день, то неподъёмнее становится. Никогда Менна не забивал себе голову вещами, которые не исчезали теперь из мыслей Аменеминета.