Время, что они провели в пути, сблизило этих непохожих друг на друга людей. Для Меджеди посольство в страну акайвашта представлялось прогулкой, долгожданным глотком свежего морского воздуха. Больше всего он радовался, что за морем он никак не будет пересекаться с Верховным Хранителем.
Но сейчас всех больше занимал ужин. И хорошее вино из здешнего винограда, которым посольство разжилось на предыдущей стоянке.
— А скажи мне, достойнейший Ассуапи, — обратился флотоводец, — не вредно ли есть на ночь жареную баранью ногу?
— Нисколько, — ответил придворный лекарь, разрезая ножом ту самую баранью ногу, — наоборот, от этого прекрасно зажаренного куска мяса будет только польза. Ведь голод куда вреднее для здоровья, чем сытость. Ибо людей, умерших от голода, куда больше, чем от излишеств.
Флотоводец только рассмеялся в ответ. Миухетти слушала их шутки и только досадовала ещё сильнее. Ей, Автолику и Эдипу, собравшимся за ужином на морском бережку, было ничуть не весело.
Она искоса рассматривала Эдипа и недоумевала. Этот ещё довольно молодой человек изменился до неузнаваемости за те три года, что прошли с их последней встречи. Растолстел и казался значительно старше своих лет. Эдип постоянно кичился своим царским титулом. А главное, на любые попытки заговорить с ним и напомнить о давнем долге отвечал презрительным молчанием.
Сын простолюдина, а ныне новый властитель Та-Ипет, Семивратных Фив, он притязал на большее, нежели титул басилея. Требовал почёта и уважения. Соседи должны величать его ванактом, как предшественников, никак иначе.
Соседи не спешили. На Пелопсовом острове титул ванакта сейчас носил владыка Микен. Фивы микенцы давно не считали ровней, даром, что город сей гораздо крупнее.
Афиняне смотрели исподлобья. Орхоменцы открыто насмехались, уже позабыли о давнем битье и гибели собственного басилея от фиванского меча. Несколько лет уж прошло, а Фивы с тех пор, не сходя с места, неудержимо катятся куда-то вниз. Величайший ахейский город, с коим при братьях Амфионе и Зете никто не мог соперничать, пал в полное ничтожество при следующем ванакте, Лае.
Когда тот воцарился, вновь расцвело изведённое Амфионом, Другом Маат, поклонение рогатому Загрею. Как оказалось, кровавый культ, принесённый выходцами из Страны Пурпура, пустил крепкие корни.
Кратким мигом пролетели годы власти Амфиона. После таинственного убийства всей царской семьи и возвращения изгнанного рода потомков Кадма-Кадумы, отца-основателя, Фивы вновь наполнились мрачными слухами о пропавших детях, человеческих жертвоприношениях и безумных оргиях.
Ванакт Лай, сын Лабдака, потомок Кадма-тирянина презирался всеми не только за то, что царём был совершенно никаким, но и «благодаря» прочно закрепившейся за ним «славе» мужеложца, отчего двора его стали сторониться высокие послы Хатти, для коих подобное представлялось тем дном бездны нечестия, ниже которого и падать некуда. Редкостное единодушие с ними являли и исконные враги, люди Чёрной Земли.
Последний посол ремту, благородный Мерихор, преодолевая брезгливость от необходимости общаться с нечестивцем, пытался всё же сподвигнуть его на борьбу с Рогатым и вновь обратить Фивы в дружественный Дому Маат город, но безуспешно.
На этом месте Миухетти, рассказывая Автолику о фиванских делах, ему известных по многократно перевраными слухам и сплетням, что разносятся по языкам досужими людьми, затыкалась намертво.
Автолику удалось вытянуть из неё, что за Эдипом есть некий должок и он только ей одной и обязан своим возвышением.
— Хетти, ты знаешь, как в Стране Пурпура принято? — пытался устыдить её Автолик, — сказал «алеф» — говори «бет».
Бесполезно. Нахмурилась, отвернулась и будто воды в рот набрала.
Он попытался сам допытать Эдипа, но тот вёл разговор крайне высокомерно, а при намёке на некий долг вспыхнул:
— Чего? Совсем спятила баба! А заикнётся кому про Сфингу, так никто ей не поверит! Иных уж нет, а те далече!
Сфинга, «душительница». Это имя Автолик слышал краем уха. Не на родине, а за морем, в Милаванде, когда вскоре после знакомства с шардана решил присоединиться к ним. Купцы врали, будто некий вожак лихих людей с Истма избавил Фивы от какого-то чудища, за что получил от благодарных жителей города царский трон, ранее опустевший. И царскую вдову в придачу.