— Это та самая? — спросила Миухетти.
Алкмена кивнула. Миухетти поджала губы.
— А любовные утехи у тебя, Лаонома, могут и вовсе не случиться, — сказала Перимеда, — какой жених будет. А ну как братья тебе подберут знатного, да седого? Какие с ним утехи, сунул, вынул, да спать. Хорошо будет, если есть, что сунуть. А то вон Иокаста Фиванская чуть не до седин без ласки просидела при мужеложце своём.
— Я лучше удавлюсь, чем такой муж, — мрачно заявила Лаонома и вновь посмотрела на Миухетти, одним взглядом вопрошая: «Ну так что там про ложе-то?»
Миухетти подмигнула девушке и движением губ беззвучно сказала краткое слово. Та поняла и залилась краской.
— Как звать-то его? — спросила Алкмена.
— Автолик.
— Автолик? — удивилась Алкмена, — это не тот ли, который с Парнаса?
Миухетти удивилась, припоминая, что он говорил ей о своей родине. И верно ведь, дед его Дедалион на горе Парнас жил.
— Да вроде тот, — ответила она осторожно.
Алкмена только головой покачала. Нахмурилась.
— А что? — недоумённо спросила Миухетти.
— Не слышала ты разве, какая молва о нём?
— Нет.
— Если этот тот самый Автолик, конечно. Он себя сыном Гермия Трёхглавого зовёт.
— Такое говорил мне, да.
— Молва о нём идёт… Разная.
— Дурная?
— Ну почему. Есть и хорошая. Щедро он, знаешь ли, осыпан хулой и хвалой. Воин отменный, при этом прост, не заносчив. Друг верный. Тем, кто дорог ему, не раз на помощь приходил. Хитрец и плут, клятвопреступник. Клятвы нарушает, что и не подкопаешься, не обвинишь. Стада красть так умеет, что не поймали не разу.
— Раз не поймали, как же доказали, что он?
— То-то и оно, что не доказали, — вздохнула Алкмена, — но подозревают. Я ведь сразу и не узнала его, давно не видала. Он ведь ещё там, в Фивах, частенько появлялся, с мужем моим дружил, хотя годами мальчикам ровесник. Амфитрион даже просил его борьбе их учить. Представляешь? Этакий сопляк, а взрослые мужи, воины, его в учителя для сыновей приглашают.
— Не встречала я его в Фивах, — сказала Миухетти.
— Так это давно было. Ещё до того, как Мерихор…
Она замолчала. Миухетти и Лаонома тоже молчали. Критянка смотрела на дно опустевшей чаши. Кусок в горло больше не лез.
— Жертвы надо принести, — сказала Алкмена, — тень Мерихорову покормить. Благороднейший муж был. Чую я, не просто так вспомянулся. Да и ты вернулась. Что-то опять будет.
Миухетти не ответила.
Глава 10. Златообильные Микены
Всякий житель Микен, будь он простолюдин, или знатный человек, иначе как Златообильными родной город не называл. Повелось это не с давних времён, когда жили деды и прадеды. Нет, это стало приметой нынешних дней. Никто и не припомнит, как это случилось, только называть сейчас город иначе, по-простому, никак нельзя. Недостойно это для вотчины ванакта. Великому царю положено жить в богатом и могущественном городе, отличаться от иных городов пышными титулами и древней славой.
Всего этого было в Микенах в изобилии и с каждым годом преумножалось. Немало тому способствовали и неприятности, что по воле богов, никак иначе, постигли их давнего соперника, Семивратные Фивы.
Один за другим, вот уже который год подряд славные мужи покидали Фивы, не выдержав власти нечестивого Лая. Да и после его гибели исход из Фив не закончился. Новый царь Эдип оказался слабым, хоть и не замешан был в нечестивых делах предшественника. Влияние Фив с каждым годом таяло, а микенское, напротив, росло.
Разговоры о том, что микенскому басилею более пристало именоваться ванактом, нежели правителю Фив, начались ещё при Персее, но тогда в большой силе был Амфион, коего поддерживала Чёрная Земля, и далее разговоров дело не зашло. Сыновья Персея, Алкей и Электрион отцовское влияние не унаследовали и великоцарского титула не осмелились принять, но, когда трон достался третьему сыну, Сфенелу, начался Лаев закат Фив. Вот Сфенел и стал первым микенским ванактом, хотя до великого отца и ему далековато было.
Лай и Эдип с таким положением дел, конечно, не согласились, но нынешнего правителя, Эврисфея, сына Сфенела, это ничуть не смущало. Он и не думал признавать верховную власть Семивратных Фив, почитая себя единственным ванактом. Ведь, не иначе, как сами боги отвернулись от фиванцев, и подарили удачу ему одному.
А удача и, верно, была велика. Микены настолько переполнились народом, что стали тесными для жителей. Особенно много людей переселилось сюда за последние три года. Купцы, ремесленники. Немало воинов последовало за фиванским лавагетом Палемоном, что вдрызг рассорился с Лаем незадолго до смерти нечестивца. Многие думали, что по воцарении Эдипа Палемон остынет, но тот о возвращении, похоже, и не помышлял, чем порождал множество пересудов. Великий царь, хоть службу его и принял, но отнёсся неласково. Тому были веские причины, о которых в ахейских землях знала каждая собака, а оттого поведение лавагета, безропотно сносившего высокомерие Эврисфея, для простого люда было совсем загадочным. Чего только не предполагали на этот счёт.