Царь ни слова не сказал, и братья молчали. Смотрели исподлобья, нагло и насмешливо, чем одновременно раздражали и пугали ванакта. А особенно, как ни странно, этот сопляк рядом с ними. Было в нём что-то такое… Щемившее царское сердце недобрым предчувствием.
— Вижу, порядка у тебя в войске нет, — сердито сказал Амфидамант, почувствовав, что ванакт дал слабину, — чисто разбойники какие. А учёт надо в войске вести, это первое дело.
— У меня писец пишет, — раздражённо сказал Алкид, мотнув головой в сторону Лихаса.
— Писца п-п-проверять надо самому, — выдавил из себя ванакт, — я завсегда своих писцов п-п-проверяю. Мало ли чего они припишут или не допишут. Вот спроси у меня, сколько всего овец на дворцовых землях?
— Ну, спросил. Сколько?
— Одиннадцать тысяч двести тридцать четыре штуки. Вот так надо!
— Давай-ка сюда твои таблички, — велел Амфидамант, — что на нынешний день имеем? Что у тебя с колесничным войском?
Лихас начал читать другую табличку, которую он предусмотрительно принёс с собой. Колесниц в Микенах числилось двести девяносто восемь. Лошадей, обученных и пригодных для упряжки вдвое больше, соответственно. А вот с колёсами вышла незадача. Колёса снимали с колесниц, когда в них не было нужды. Чистили, чинили оси, потому и учёт им вели отдельно.
Выяснилось, что есть в наличие два лишних колеса. А колесницу к ним сыскать не удалось. Писец растерянно всматривался в табличку, вертел её в руках. Но колёса никак не могли найти причитающуюся им колесницу.
Алкид отобрал у писца табличку, начал читать сам. Но всё было также безрезультатно. Амфидамант с довольным видом рассматривал их мучения. Ванакт переминался с ноги на ногу и изо всех сил пытался сохранять невозмутимость, положенную царственной особе.
Осознав бесполезность занятия, Алкид вернул табличку писцу. Лихас взял её в руки, зачем-то перевернул и неожиданно обнаружил, что на другой стороне тоже что-то написано.
— Вот же! Колёса от колесницы, покрашенной в красный цвет. Дна нет, поводья отсутствуют. К употреблению непригодна! — объявил он радостно.
— Да, порядка нет, — вздохнул Амфидамант, — почерк у писца ужасный, сам разобрать не может, что написал. Хотя, кому я это говорю. Бесполезно. Ладно, свободен лавагет. Ешьте, пейте царское добро. Обнищают из-за вас Микены, раздолбаев эдаких. Ступайте.
— Отпускает ли нас великий царь? — сурово поинтересовался Ификл.
— Отпускаю, — разрешил ванакт и некрасиво дёрнул плечом.
Алкид, в очередной раз не дождавшись от царя заслуженной похвалы и награды, развернулся и двинулся прочь.
Покинув дворец, он, в свою очередь обнялся с Автоликом.
— Ну что, в Тиринф едем? — спросил Ификл, — мать там наверняка извелась вся. Там и вмажем за встречу. Мне тут комок в горло не полезет.
— Нет, — возразил Автолик, — мне никак нельзя. Завтра сюда послы приедут.
— Какие послы? — спросил Палемон.
Автолик быстро пересказал ему то, что уже поведал Ификлу и добавил ещё кое-каких деталей, но имена послов не назвал.
— Расскажу, всё расскажу, — пообещал он, — сколько лет не виделись. Говорить теперь, не переговорить. Только где?
— У нас в Микенах дома нет, — сказал Ификл, — мы тут не задерживаемся.
— Давай к Аргею, — предложил Палемон.
Аргеем звали старшего сына басилея Ликимния. Он тоже ходил с братьями в поход. Так же, как и они постоянно жил в Тиринфе, но имел дом и в Микенах.
Отправились к нему и всю ночь там гудели. В мегарон Аргея набились воины, коих Палемон особо отличал, да и вообще немало микенских мужей пожелали присутствовать на пирушке.
Лавагета здесь действительно очень любили. Многие из тех, кто терпеть не мог ванакта, а особенно его первого геквета, тайком шептались, что следовало бы царём звать Палемона. Дескать, прав он имел куда больше. И ванакт и Амфидамант о таких разговорах знали и иной раз заснуть не могли, всё думали, как бы их извести. Разговоры. Лучше вместе с их причиной, но, чтобы без убытка для себя.
У великого Персея было три сына — Алкей, Электрион и Сфенел. Когда Персей умер и Алкей стал басилеем Микен, он попытался сблизиться с Фивами и женился на Гиппономе, дочери Мекенея, одного из гекветов царя Лая.
Её имя, «Пастушка», Алкею не нравилось и он переименовал молодую жену в Алкмену, «Сильную во гневе», ибо девица отличалась бойким нравом. Её мнения насчёт этого брака, конечно же никто не спросил, а зря. Невеста давно уже путалась с молодым фиванским лавагетом Амфитрионом, другом её брата Креонта. Тот тайно последовал за ней в Микены и так случилось, что, когда Палемону Алкиду не было и полугода, Алкей помер.