Никаких гостей больше в доме Лапина не появлялось. Только однажды, отправившись по делам службы в южный микрорайон города, она неожиданно столкнулась с матерью хозяина. Не узнать её было невозможно: сын являл собой вылитый портрет матери. Старуха казалась только пошире и посутулее, даже в походке их было что-то общее. Она шла по улице прямо на Татьяну, и в первую минуту той захотелось свернуть за угол или перейти на противоположную сторону улицы. Но в следующий момент она взяла себя в руки, вспомнив, что ни Лапин, ни его мать никогда её не видели, и пошла навстречу. Старуха была одета в тёмно-коричневое с жёлтыми цветочками платье, спускавшееся ниже колен. Из-под него выглядывали ноги в простых коричневых чулках и обычных домашних тапочках. Поверх платья была накинута серая шерстяная кофта, на голове повязан платок.
Татьяна поравнялась с ней и, набравшись смелости, взглянула на неё в упор. Но Лапина не обратила на молодую женщину никакого внимания, прошаркав с безразличием мимо, и вскоре свернула во двор одного из многоэтажных жилых домов. Что-то мрачное, зловещее почудилось Татьяне в глазах старухи, и она невольно повернула за ней.
И тут вдруг в памяти Татьяны всплыла цветастая тряпка на спинке стула в доме Лапина. Да, это было платье. Теперь она отчётливо вспомнила эти мелкие жёлтые цветы по коричневому полю. Значит, мать посещала сына уже после её прихода.
Татьяна свернула в тот же двор, что и мать хозяина, и вскоре увидела её рядом с двумя пенсионерками на скамейке возле одного из подъездов. В отличие от той характеристики, которую дала Лапиной соседка, она выглядела, наоборот, словоохотливой и вела оживлённый разговор со своими сверстницами. Усевшись на скамейке возле противоположного дома так, чтобы не попадать в поле зрения беседующих, Татьяна стала наблюдать за матерью Лапина. Но та была увлечена разговором и не обращала внимания на окружающих. Проболтав с пенионерками целый час и вдоволь насытившись разговором, она, наконец, встала, но направилась не в подъезд, как ожидала Татьяна, а дальше по улице. Татьяна собралась было последовать за ней, но передумала, решив: старуха от нечего делать болтается по всему городу, и за ней не угнаться. Вскоре она забыла о Лапиной, продолжив свои наблюдения за ее сыном.
Третья неделя прошла так же безрезультатно. Но в начале четвёртой недели, во вторник, как только хозяин вышел из калитки своего дома, она почувствовала каким-то шестым чувством, что сегодня он собирается «на дело». Лапин шёл спокойно, вразвалку, но Татьяне казалось, что в его обрюзгшей фигуре есть особая звериная настороженность, предрешённость.
Лапин, как обычно, зашёл в свою сторожку, зажёг свет и до полуночи не показывался. Пёс дремал перед дверью. Татьяна спряталась в железобетонные кольца, откуда лучше просматривалась сквозь решётчатые ворота сторожка.
Примерно в час ночи дверь её открылась, и на пороге появилась мать хозяина. Как и когда она попала в сторожку, Татьяна не могла сказать, но узнала её сразу. Только сейчас на ней был накинут серый плащ и такой же серый платок покрывал голову. В руках она держала трость с толстой рукояткой. Ночью старуха выглядела моложе и энергичнее: пропали сутулость и вялость в движениях, и появилось что-то кошачье – осторожное, крадущееся. Старуха вышла за ворота, постояла некоторое время, обозревая местность, затем закрыла калитку и, опираясь на трость, засеменила через площадь, залитую светом фонарей.
«Мать решила подменить сына, – отметила про себя Татьяна, – те же воровские замашки, та же походка. Сынок – это её достойный ученик. Неужели она пойдёт „на дело“? Сынок остался в будке. Свет горит», – сомневалась она, решая, продолжать ли следить за сыном или последовать за матерью. Но Док побежал за старухой, разрешив её сомнения. «Где собака, там и „дело“», – сделала она вывод и осторожно двинулась за ними.
В полночь около завода не появлялось ни души, да и вообще, прохожих и гуляющих можно было встретить только в центре. Старуха быстро достигла тени деревьев и слилась с ними. Дальше она старалась не выходить на свет. Это было на руку и Татьяне. Тень прикрывала всех троих друг от друга.
Док бежал рядом покорно и понуро, словно действительно понимая, что люди, с которыми он связан, втягивают его в грязные дела, но собачья привязанность и страх не давали ему возможности выйти из повиновения, уйти, убежать, ослушаться. Хозяин приучил его побоями никогда не брать куска из чужих рук, приучил в девять часов быть дома, следовать рядом и среди множества вещей находить золотые. Но он не сумел сделать его сердце злобным, недоверчивым. И чем грубее хозяин обращался с ним, тем настойчивее пёс искал ласку и добро среди чужих людей.