- Теперь, Григорий Андреевич, к границе они больше не вернутся. Отправляйте всех обедать, - сказал Костромин.
Солдаты медленно двинулись к казармам со своими карабинами и пулеметами.
- Ребята, подите сюда! - позвал отец.
Лицо его было серым, морщины резко обозначились на нем.
Костя подошел к крыльцу, где отец стоял вместе с полковником. Вслед за ним подошел и Самвел.
- Это вот они, товарищ полковник, нашли обезьяну!
- Такая обезьяна стоит настоящего шпиона! - улыбнулся Костромин. - Подумаем, как наградить ребят… Они ведь и к монетам какое-то отношение имеют?
- Кстати, может быть, и монеты посмотрите, товарищ полковник? - предложил отец.
Костромин взглянул на часы:
- Пожалуй, сейчас не стоит, некогда. Вот приеду со специалистом-историком, тогда и посмотрим.
Он сел в машину, и колеса вездехода, скрипя гравием, медленно двинулись к воротам заставы. На ветровом стекле играли солнечные блики.
Отец, прощаясь, приложил руку к козырьку своей зеленой фуражки. Машина выехала на дорогу. Еше минута - и она исчезла из виду.
Мальчики следом за отцом пошли к дому.
- Он хотел нас отправить в Ереван и забыл, - тихо шепнул Косте Самвел.
- Не мог он забыть, - ответил Костя. - Просто решил, что теперь уже неопасно.
Когда ребята вошли в дом, отец лежал поперек кровати в неудобной позе и крепко спал. Сон свалил его мгновенно.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Прошло несколько дней. Жизнь заставы с ее обыденными заботами снова потекла, как река, пробившая себе путь через горный обвал. И все же чувствовалось, что ожидаются какие-то события.
Капитана мальчики в эти дни почти не видели. Из штаба отряда на заставу приехали два майора и подполковник. Отец запирался с ними в своем кабинете или садился на вездеход, и они уезжали куда-то на многие часы.
Однажды вечером отец, вернувшись домой из поездки, долго стоял у раскрытого окна, вглядываясь в звездное небо.
Костя, ожидавший его возвращения, заворочался на своей койке.
- Не спишь? - тихо спросил отец.
- Не сплю, - отозвался из темноты Костя.
- Посидим на крыльце…
Костя откинул одеяло, прислушался к равномерному посапыванию Самвела и в трусах, шлепая по полу босыми ногами, пошел к двери.
Вокруг расстилалась глухая ночь. В маленькой рощице умолкли птицы. И даже собак не было слышно.
Костя присел на верхнюю ступеньку крыльца, вспомнил о кобре и невольно поджал ноги. Но как только отец опустился рядом, все опасности мира тотчас перестали существовать для Кости…
Отец вынул пачку папирос, чиркнул спичкой, и красноватое пламя на мгновение озарило его широкий со шрамом нос, взъерошенные черные брови и лоб с прилипшей к нему прядью волос. Потом свет погас, и только яркая искорка то разгоралась, то тускнела, умирала и вновь возвращалась к жизни.
Отец крепко обхватил Костю за плечи.
- Ты знаешь, какой сегодня день? - тихо спросил отец. - Сегодня десятое июня… Десятое июня! - повторил он.
Костя наморщил лоб - десятое июня!.. Ну конечно же, он знает. Сегодня день рождения мамы. Сколько он себя помнил, в этот день к ним всегда приходили гости и мама надевала свое лучшее платье.
- Хорошо, что ты помнишь, - сказал отец. - Никогда не забывай этот день…
Когда Костя думал о матери, он всегда думал одновременно и об отце, и о себе. Как будто это была одна неразрывная цепь. Вот мать, надев отцовскую ушанку и ватные брюки, мчится на лыжах по искрящемуся снегу. Костя едва поспевает за ней на своих маленьких востроносых лыжах. А отец уже давно обогнал их. Он на вершине холма и теперь несется им навстречу, поднимая вихри снежной пыли…
Под тяжестью отцовской руки Костины плечи опускаются, он приникает к отцу. Ему кажется, что и мать где-то здесь в доме и они ждут, когда она выйдет к ним на крыльцо…
- Трудно мне здесь, - прервал отец Костины мысли. - На Севере все как-то по-другому…
Костя привык никогда ни о чем отца не спрашивать, но сейчас к этому располагал его доверительный тон, и темная ночь, и отцовская рука, крепко прижавшая его к себе.
- А ты, папа, все беспокоишься. Все чего-то ждешь?
- Ты прав, - признался отец.
- Нарушителя ждешь?
- Этого не спрашивай, - глухо проговорил отец; он погладил мальчика по волосам. - Ты за тот день на меня не сердись. Очень день был трудный.
- Я и не сержусь, - ответил Костя. - А почему ты хотел меня в Ереван отослать? Разве я трусил?