Мама кивнула:
— Редиски еще осталось пучков на десять. Будет с чем ехать.
— Значит — берем. — в этой фразе папы не слышалось утверждения или вопроса.
Оба глянули на Илью, и ему снова захотелось сказать, что надо заканчивать с этими мучительными поисками денег, с его унизительной платной учебой. Вернется сюда, будет работать по хозяйству. Или еще что. Но сказал другое:
— Берем.
Вернулись к машине, попили воды, разобрали ковшики, разошлись по полянкам. Начали.
Ягодок было много, и каждый раз — а в сборе земляники Илья участвовал с детства — казалось, что набрать ковшик дело десяти минут. Но ягодки меленькие, меньше горошины. Дно ковшика все никак не скрывалось, а уже стало давить в спине, большой и указательный пальцы костенели от однообразных движений. Появились слепни, кружили над головой с жужжанием — одни, крупные, угрожающим; мелкие, цветастые, которых мама называла «мухи цеце», как бы извиняющимся, — садились на спину. Левой рукой отгоняешь их, а правой теребишь- теребишь-теребишь кустики, сдергиваешь шарики с чашечки.
Шарики скатываются в углубление ладони, и, когда их набирается пять-семь, ссыпаешь в ковшик, снова теребишь.
Иногда попадается крупненькая — раза в полтора больше обыкновенной — не круглая, а продолговатая.
Радуешься ей, как дорогому подарку; медленно, на корточках, двигаешься дальше, теребя кустики, ожидаешь, что там, дальше, таких продолговатых, будет через одну...
Встаешь, встряхиваешься, подпрыгиваешь, чтоб разогнать кровь в затекших ногах, ловишь слепня, казнишь его, снова присаживаешься, правой рукой теребишь, ссыпаешь, левой помахиваешь над головой, шлепаешь себя по спине, шее, заду.
Азарт сменяется отчаянием, усталость — приливом энергии. Ягодки видеть перестаешь, зато лезут в глаза лепестки ромашек, шишки, листья, мельтешащие по листьям и былинкам муравьи. Потом наоборот видишь лишь красные шарики, утыканные крошечными орешками, потом красные исчезают, остаются зеленые. И удивляешься, как тут вообще можно хоть что-то собрать.
Промаргиваешься, смотришь на деревья, на небо, высокое, голубое, теплое. Ловишь слепня и долго рассматриваешь его голову с огромными глазами, напоминающими очки летчика, двумя иглами, похожими на крошечные бивни, вытягиваешь хоботок, который превращается в миниатюрную цепь пилы. Поражаешься сложности такого отвратительного существа, расплющиваешь ему голову пальцами и бросаешь в траву.
В общем, всячески отвлекаешься от ягоды, и затем снова возвращаешь взгляд на полянку. Теперь она утыкана красными шариками. Сдергиваешь клешней из большого и указательного пальцев. Когда в ложбинке ладони набирается их пять-семь-десять, ссыпаешь, не глядя, в ковшик.
В ковшик лучше каждый раз не заглядывать — так он заметнее заполняется. Раз пятнадцать ссыпал и посмотрел — в ковшике прибавилось. Еще раз пятнадцать — еще прибавилось. А если каждый раз, то как минутная стрелка на часах: когда смотришь на нее не отрываясь, она остается на месте, а глаза начинают болеть.
Но вот ковшик полон. Почти. Надо подсыпать еще. И еще. Все кажется, что если придешь с таким, родители могут подумать: недобрал. Они наверняка не подумают, наоборот, чем меньше в ковшике, тем не так сильно нижняя ягода давится. Да, не подумают, но кажется. И подсыпаешь еще пяток, потом еще. И когда появляется горка, поднимаешься, привыкаешь к равновесию после корточек и осторожно несешь к машине.
Родители были уже там.
— О, сколько у тебя! — похвалила мама. — А мы не выдержали, решили передохнуть.
Вряд ли набрали меньше, просто подбадривает.
По дну багажника были расставлены плоские пластмассовые контейнеры. Ссыпал землянику в один из них — нос защекотало от густого аромата ягоды, — вытер сок в ковшике сухой тряпкой. Сел рядом с родителями. Глотнул успевшей согреться воды из бутыли. Да, день жаркий. Отсюда небо было видно шире — нигде ни облачка. А в голове мелькнула то ли детская, то ли подлая мыслишка: вот бы налетело, завалило тучами, дождь. Сбор бы пришлось свернуть. И никто не виноват — природа.
— Ну что, — папа посмотрел на часы в мобильнике, — за неполный час — по ковшику. В ковшике два литра. Итого — шесть. Еще заход, и будет ведро. Сколько стаканов входит в ведро?
— Смотря что в стакане, — отозвалась мама; ей явно не хотелось сейчас заниматься подсчетами.
Папа этого не уловил:
— Земляники, понятно.
— Примерно тридцать. Если твердая — больше.
— М! Это, получается, шестьдесят. Шестьдесят хотя бы по сто — шесть тысяч рублей загрести можем!
Мама взглянула на папу так как-то с иронией, что ли, или, может, с презрением. В общем, нехорошо взглянула. Илья уже не первый раз замечал, что она, кажется, перестала уважать его. Пока в основном молчит, продолжает считать папу главой семьи, но уже не уважает.