Иногда он был уверен, что все они живут неправильно, преступно пусто в отличие от него. Он занимается делом, полезным, важным, а они — паразиты. Вспоминался эпизод из какой-то книги — как шахтеры идут на смену. Крепко ступают по земле, руки в карманах, спины слегка согнуты. И с ухмылками поглядывают на окна зажиточных, которых обогреет их уголь. «Без нас вы замерзнете, вы не сможете вскипятить воды», — думают шахтеры, ощущая себя чуть ли не господами тех, кто считает их полурабами.
И Илья вбивал в себя убежденность: мы собираем эту землянику, жимолость, черемшу, клубнику, грибы, рвем ковыль не столько для того, чтобы заработать мне на очередной семестр, а чтобы вы жрали что-то кроме сосисок и макарон, белили стены не пластмассой, а тем, что создала для этого сама природа.
Все чаще думалось о том, как мудро устроила природа этот мир, их планету. Интересно, что в детстве — лет в пять-шесть — Илья донимал папу вопросами: откуда берется вода в реках и ручьях, как возник песок, как появился воздух. Папа очень интересно рассказывал. Илья лежал у него под мышкой, дышал густым, надежным папиным потом, и все ему тогда казалось надежным, незыблемым, вечным.
Потом он подрос и узнал, что многое папа придумал, да и интерес к таким вопросам исчез — стало заботить более понятное. И вот в двадцать лет, на пороге взрослой жизни, вернулось. Но теперь возникали не столько вопросы, сколько удивление мудростью природы.
Она создала все, чтобы человечество не замерзло, не умерло с голоду и от жажды, жило комфортно и благополучно. Люди сами усложнили себе жизнь — вырубали и выжигали леса, и появились пустыни — ученые, например, установили, что раньше вся Австралия была покрыта деревьями, а теперь, по вине человека, процентов восемьдесят ее площади — песок.
К чему бы ни прикоснулся человек — он портит. Нет, прикосновением не испортишь, но человек ведь не прикасается, а хватает, рвет. Выдирает из планеты куски. В прошлом году Илья ехал в одном плацкартном отсеке с мужиком, который занимается добычей золота.
«А самородки встречаются?» — спросил Илья.
Мужик ухмыльнулся:
«Я за семь лет ни разу золота не видел, ни одной песчинки». — И стал рассказывать про синильную кислоту, цианирование.
Илья мало что понял, но картина создавалась страшная — землю, кубометр за кубометром, тонну за тонной выжигали, перемалывали, делали ядовитой и мертвой.
Потом он вычитал, что для производственных нужд используется процентов двадцать золота, больше пятидесяти — на ювелирные изделия. На все эти кольца, серьги, цепочки и цепи, может, и на пресловутые унитазы.
Вообще эта тяга людей украшать себя казалась ему просто идиотской. Дедушка часто повторял слова «идиоты», «идиотство»; произносил их негромко, почти без раздражения, а скорее с сочувствием, что ли. И теперь Илья, увидев увешанных то ли настоящими драгоценностями, то ли бижутерией женщин, мужчин с перстнями на пальцах или с желтыми цепями на шеях, вспоминал про «идиотство».
Впрочем, оно проявлялось и в другом. В дорогих часах, в запонках, на которые вдруг вернулась мода, в одежде, которая стоила как неплохой автомобиль, в автомобилях ценой с хороший дом... Особенными, опасными идиотами он считал тех, кто ездил в городах на внедорожниках. Для чего они в мегаполисах? Показать, что ты крутой, продемонстрировать статус? «Идиотство».
Все эти навороченные, сверхмощные автомобили и прочее, это ведь то же самое, что перья на голове дикаря, кость в носу. У кого больше перьев, толще кость, тот и крут.
Человечество должно бы поумнеть за десятки тысяч лет развития, но оно наоборот все сильнее сходит с ума. Дома строят такие, что их хозяин за день не может обойти все комнаты, яхты не способны пришвартоваться к обыкновенным пирсам, деньги не влезают не то что в сейфы или шкафы, а в квартиры.
Но, может, он все-таки завидовал? Ведь для него и его семьи и сто тысяч рублей одной кучкой — какие-то двадцать пятитысячных бумажек — это фантастическая сумма.
8
К середине июля пришло время полевой клубники. Росла она далековато от Кобальтогорска — километров тридцать, пешком не дойти. И Илья, как и прошлым летом, предложил Вале ехать с ними. У ее родителей машины не было.
— Я спрошу, — ответила ровно, без радости и нежелания.
— Поехали, варенья наварите.
— Отпустят — поеду. Спасибо. Дел много.
— Валь, — Илья приобнял ее; стояли в проулке, лишних глаз вроде не было, — ну чего ты такая?
Она глянула на него. Спросила:
— Не нравлюсь? — Без кокетства, без вызова. Лучше уж зло — дескать, если не нравлюсь, то и хрен с тобой. Нет, как-то пресно это прозвучало, смиренно, почти без вопросительной интонации.