Ольма вежливо улыбнулась грозным воинам, пряча за улыбкой отчаяние и колючую тревогу. Но оценивающие взгляды крепышей были неодобрительными и тяжелыми. Возможно, они сочли ее поступок слишком легкомысленным для императрицы, но не им судить Повелительницу Жизни.
— Теперь они будут охранять наши покои, — сказал Сет, внимательно наблюдая за ее реакцией.
Он ведь тоже не дурак. Понял, что жена не любит его еще после свадьбы, и прибегнул к необходимым мерам.
Что же, Ольма была готова принять эти правила опаснейшей игры, в которую сама же вступила, по доброй воле. Больше она не станет искать встреч с Брентером, писать ему писем, и займется своими обязанностями. А у императрицы их немало.
— Сегодня я навещу вас, — сказал Ариас ей вслед.
***
— Флавия, подготовь мне лучшее платье и уложи получше волосы.
— Конечно. Но зачем, госпожа?..
— Тише! Я подарю императору ребенка, — хрипло выдохнула Ольма и воровато оглянулась на захлопнувшиеся двери. — Надеюсь, что родится девочка. И ни на что не рассчитываю.
Флавия слегка улыбнулась и кивнула госпоже.
Она поняла куда больше, чем сказала Ольма.
Глава 7. Жестокий разговор
Листар Брентер остался один.
Конечно, заявлять и даже думать о полном одиночестве, в его положении, было бы неправильно и даже глупо. Селма носила под сердцем его ребенка, вся светилась и при любом удобном случае твердила, что родится мальчик. Мужчина неловко улыбался, кивал ей и вежливо бормотал, что будет рад наследнику, но не стоит загадывать вперед.
— Ты прав, — согласилась однажды Селма с его доводами. — Моей матери тоже пообещали сына, а родилась я.
Брентер вздохнул с облегчением.
Он не очень хотел слушать про будущего ребенка, зная, что предал как это дитя еще до рождения, так и его мать. К тому же, когда Селма впервые заговорила о своей беременности, Ольма еще находилась в поместье, и слова жены навевали мысли о любимой. Как она там? Брентер искренне надеялся и хотел верить, что император ни о чем не подозревает. Ольма ведь очень умна и, наверное, смогла заговорить зубы Сету Первому.
Глухое и мрачное ожидание непрошенных гостей в виде императорской стражи затянулось на полтора месяца. Но никто не подозревал Брентера в государственной измене, никто не собирался заковывать его в тяжелые цепи и везти в столицу, чтобы предать суровому суду. Осознание этого прекратило его душевные метания.
Зато начала свирепеть Селма. Она ведь никогда не была наивной дурочкой, и понимала все — от и до. Просто предпочитала держать язык за зубами, до поры.
Как оказалось, весь этот месяц она не просто твердила о ребенке, но и зорко следила за реакцией мужа. То, что он не проявлял огромной радости при упоминании о потомстве, не заметил бы только слепыш. И когда душевное напряжение Брентера пошло на спад, Селма ринулась в наступление.
Это произошло в конце осени, за обедом. Селма налегала на куропатку в медовом соусе, хотя раньше относилась к меду весьма прохладно. Брентер рассеянно ел, не замечая вкуса, и думал об Ольме. Мысли о любимой женщине преследовали его, мучили, уничтожали каждый день, и страшнее всего была неизвестность за ее судьбу.
— Брентер, вы изменяли мне? — внезапно спросила Селма, бросив на блюдо вилку и недоеденный кусок мяса.
Недоуменно подняв взгляд на жену, мужчина не сразу понял, в чем дело. А когда понял, стало ясно, что слишком долго молчал и думал.
Ее глаза сверкали праведным гневом, тонкие пальцы сжались в кулаки, и только отсутствие у супруги ножа спасало листара от неминуемой смерти. Рассерженный человек может дойти до безумия и быть способным на все, независимо от того, мужчина или женщина.
— Что вы имеете в виду, Селма?
— Вы знаете, что! — выдохнула она, продолжая смотреть на Брентера с гневом и обидой. — Вы приютили эту коронованную погань!
— Селма!
— Что?! Защищаете ее?!
— Она — ваша правительница! Повелительница Жизни!
— И поэтому вы считаете ее единственной, кто достоин вашей любви? Да?!
Перегнувшись через накрытый стол, Селма все-таки схватила острый нож, лежавший посредине, но Брентеру удалось схватить ее за руку.
— Пустите! — вскрикнула она, силясь вывернуться из его хватки. — Мне больно!
— А вы не смейте хвататься за нож.
Брентер старался говорить тихо и твердо, но голос его дрожал, как натянутая струна южной гитары. Недоверчиво поглядывая на Селму, он забрал нож, и теперь супруга сидела перед ним в унынии и печали, но не закрывая лица и с прямой спиной.