Она сбросила с головы капюшон, открыв черную гриву и худое, темное лицо. Двигалась она рассеяно, опустив голову и засунув за пояс левую руку. Пальто прямо свисало с ее правого плеча. «Я едва узнала ее; она, наверное, очень больна», — подумала я.
— Рурик!
Она резко подняла голову, на лице появилось выражение растерянности. Желтые глаза на мгновение затянулись пленкой и снова прояснились.
«Неужели я сильно изменилась?» — спросила я себя, когда заметила, как медленно она меня узнавала. Однако она узнала меня.
— Кристи? О, Богиня! Кристи!
Тут мы обменялись так крепко, что не замечали ни дождя, ни сумрака; она смеялась и хлопала меня по спине своей единственной рукой. Она отстранилась от меня на длину руки, и мы продолжали глупо улыбаться друг другу. Ее взгляд перебегала на Марика и на всадников из гарнизона Ай.
— Что такое? — Она покачала головой, скривив лицо и сморщив нос. — О, Богиня! Кристи, да ведь от вас воняет!
— У меня есть оправдание этому. Даже масса оправданий. Топи, Пустынные земли… Между прочим, вот это — мой эскорт с Разрушенной Лестницы.
Она снова покачала головой и заулыбалась.
— Вы должны мне об этом рассказать. А Сутафиори… Она… Ротмистр… я бы хотела выслушать ваш доклад. Кристи, вот это история!
Мне еще удалось спасти свой нож и акустический парализующий пистолет, однако вся моя одежда и прочие вещи должны были быть сожжены. Они находились в таком состоянии, какое мне самой казалось невероятным. Я сняла повязки с больных рук, а когда наконец стянула свои сапоги и временные обмотки, то в них остались два или три ногтя с пальцев ног.
Открытые обмороженные места очень болели в горячей воде ванны. Я долгое время с прямо-таки животным удовольствием сидела в горячей воде, освобождаясь от струпов, грязи и вшей, и мне понадобилось четыре ванны, чтобы отмыть до розового цвета свою чернобурую кожу.
Л'ри-аны отвели меня к анфиладе комнат в карантинном зале, пришла женщина, чтобы остричь мои безнадежно свалявшиеся волосы. После этого они стали короче, чем то предписывалось имирианской модой. Я сидела у камина, завернувшись в мягкую ткань, и слушала стук дождя по узким окнам.
— Кристи! — Марик, входя в комнату, одергивал на себя одежду из хирит-гойена. Его кожа снова обрела свой телесный цвет, а ее зимняя расцветка только едва наметилась. — Здесь, внутри, спокойнее. Все эти люди…
— Это трудно переносить, я знаю. Думаю, мы к этому привыкнем.
Он закрыл ставни на ромбовидных окнах. В небольшой комнате было тепло, свет ламп и огня в камине падал на висевшие на стене ковры. Здесь можно было бы легко заснуть.
Марик присел к огню, в руках он держал кувшин с вином. На кровати была разложена чистая одежда, и я проковыляла туда, чтобы одеться.
Марик наклонился вперед и от жара огня повел пальцами по своей гриве.
— С'арант, вы заплатите ее мне, когда она высохнет?
— Конечно, через минуту.
Ни один ортеанец не может сам заплести себе гриву, а она у Марика, прежде коротко постриженная, стала уже довольно длиной, чтобы соответствовать даденийской моде. Мне опять вспомнились причины этого обстоятельства: в подобных связанных между собой общинах ортеанец никогда не живет без брата или сестры, без родителей или малышей, поэтому ему никогда не приходилось самому выполнять эту простую работу.
Я надела сорочку и только зашнуровала брюки, как услышала, что открылась дверь.
— Боюсь, что сейчас начнется. Я спрашиваю себе…
Вошел ортеанец средних лет, его безукоризненная грива и плечи были влажными от дождя. На меня дохнуло. Хлынувший в кровь адреналин на секунду оглушил и ослепил меня, показалось, что я снова в низменностях возле Топей, в телестре Эт.
— Я сразу пришел, только об этом услышал. — Пожатие его шестипалых рук было сухим и крепким. — Вы не ранены?
— Нет, я… — Меня слепили слезы облегчения. Я вытерла глаза и крепко держалось за его руки, чтобы справиться со своей истерикой. — Нет, нам хорошо. Хал, как приятно снова вас видеть.
Не требовалось говорить еще что-либо. Между нами снова возникли старые, дружеские отношения, как только он вошел в комнату. Я вспомнила, как Рурик сказала: «Он хороший человек: не доверяйте ему». О хорошем мне ничего не было известно — он обладал типичной ортеанской склонностью к интригам и неверности, — но доверять ему я не могла.
— Теперь, — сказал он, когда мы уже сидели у камина, — пусть Ховис и СуБаннасен попытаются сообщить Короне неправду. Теперь-то они в наших руках!
— Они здесь?
— Т'Ан переезжает вместо с двором. Но Ховис находится здесь по приглашению, которое Сутафиори послала ему в Корбек. Что же касается Т'Ан Рурик и меня, — сказал он, — то она прибыла в Корбек примерно в то же время, когда меня приволокли туда обратно, и мы там затеяли изрядный скандал. Но никогда бы не подумал, что мертвая свидетельница вернется.
Мы вместе рассмеялись. Потом я сказала:
— Значит ли это, что на Землю сообщили о моей смерти?
— Да, ваши люди были об этом проинформированы.
— Это вызовет бюрократическую неразбериху. — Мне было трудно разъяснить ему, что я при этом имела в виду. Поскольку напрашивалась прямая связь, я продолжала: — Если здесь Ховис, то это означает… Фалкир тоже здесь?
Он кивнул и осторожно посмотрел на меня.
— Да, он где-то здесь. — Возникла пауза. — Сетин умерла, старик Колтин тоже; это увеличивает наши трудности.
Я почувствовала одновременно облегчение и печаль, но не знала что из них перевешивало.
— Что произошло дальше с этой дикаркой? — с интересом спросил он. — И… где Телук?
Сейчас я знала, что снова была в этом мире, и приняла его тяжесть на свои плечи. Марик явно ждал, что я отвечу на вопрос.
— Ее убили обитатели Топей, — сказала я. — Телук мертва.
19. КОРБЕКСКИЙ ЭПИЛОГ
К концу недели (после того как отсыпалась целыми днями) я стала беспокоиться насчет расследований. Состоялись два из них, которые можно было бы назвать «срочными» из-за скорости, с которой по городу распространялся скандал: расследование отчета о моей «смерти» в Корбеке и расследование дела о наемном убийце каким-то лицом или несколькими лицами, которые не были установлены, но предполагалось, что они относятся к кругу членов телестре СуБаннасен. Я надеялась, что будет вскрыт ряд неправомерных действий.
Поскольку здесь сейчас одновременно находились оба двора — как даденийский та адур, так и имирианский такширие, — расследование возглавляли Т Ан Сутаи-Телестре и Андрете, а слушания велись на обоих языках.
Чиновником Андрете, ведшим расследование, оказался тот самый Сетелен Касси Рейхалин (не упомянувший о нашей встрече возле ворот Л Ку). Соответствующим чиновником со стороны Короны был Первый министр Имира. Несмотря на старческие морщины, лицо его показалось знакомым, и я ничуть не удивилась, узнав, что родом он был из телестре Ханатра, а звали его Хеллел.
— Сколько я должна сказать? — спросила я Халтерна, когда на второй день мы с ним протискивались по изрядно заполненному залу с низким потолком.
— Очень немного. Вас вызовут, чтобы вы подтвердили показания, какие дали ранее.
Халтерн разговаривал с человеком, у которого были резкие черты лица. Я узнала его. Он присутствовал на той роковой для меня трапезе в Дамари-На-Холме: Бродин н'ри н'сут Хараин. Я откинулась назад в своем резном деревянном кресле, которое стояло вблизи украшенной узорами железной чащи с горящими углями, несколько которых стояло в зале, и положила распухшие ноги на подушку. Все еще невозможно было натянуть на них сапоги; они и выглядели, и ощущались, как куски сырого мяса. Поэтому я забинтовала их и надела несколько пар носков.
— За телестре Талкул: Верек Ховис!
Ортеанец поднялся, присутствовавшие удостоверились, что это был действительно он. Затем он вышел вперед. На нем была ремондская одежда, казавшаяся в сравнении со светлыми одеяниями Пейр-Дадени грубой. Выглядел он точно так же, каким я его запомнила.