Не знаю, почему чувствую себя полнейшей идиоткой, произнося это.
— Насколько мне известно, вы занимаетесь данным видом деятельности не по доброте душевной, – парирует господин Мосад, — да и я прошу вас оказать мне услугу не за просто так.
Насколько хорошо он осведомлен о моей жизни? Да, как и многим в этом городе, мне нужны деньги. Однако, это еще не значит, что я приму его предложение…
— Пятьдесят тысяч франков, – слышу я и не могу совладать с собственными эмоциями. Однако, на лице сидящего напротив меня мужчины не дергается ни одни мускул. Он все также невозмутим и к тому же уверен, что завел разговор в нужное русло.
Да чтоб ему провалиться… к его семейке.
— Господин Мосад, я не думаю, что…
— Шестьдесят. Прошу прощения, следовало набавить за отказ от остальных клиентов.
— Отказ от остальных? – кажется подобные цифры замедляют мою мыслительную деятельность. — Я не отдаю никому предпочтения. Все становятся в очередь и…
— Мадмуазель ДюБуа, мое дело не терпит отлагательств. К тому же, я не знаю, куда вас могут завести поиски, поэтому не берусь обещать, что ваш прелестный кабинет останется в зоне досягаемости. Поэтому, дабы не разочаровывать вашу клиентуру пустыми обещаниями, да и гарантировать самому себе быстрое продвижение дела, я готов заплатить вам и семьдесят тысяч.
Я с трудом сглатываю. Стоит ли продолжать торговаться, когда я уже готова выбросить белый флаг? В попытке сохранить товарное лицо, я все же спешу заявить:
— Обещайте, что когда ваша невеста найдется, вы не причините ей вреда.
Господин Мосад лишь кивает, но не как остальные. В этом кивке скрыто что-то такое, что побеждает меня поверить в его серьезность.
— Мне нужна вся имеющаяся у вас информация, все, что вы можете рассказать, начиная с имени и заканчивая тем, где пропавшую видели в последний раз…
Я не сказала «да», но Максимилиан Мосад не глуп. Уголок его рта ползет вверх, когда я добавляю:
— Также я потребую предоплату, желательно, половину обещанного.
3. БОКАЛ ВИНА КАК КЛЮЧ К ИНФОРМАЦИИ
—Я работаю одна, – твердо повторяю я, поднимая голову и придерживая шляпку. Стоящий рядом мужчина относится к моим словам с явным скептицизмом, а у меня слишком болит шея, чтобы продолжать сверлить его разъяренным взглядом.
Прошло три дня с тех пор, как я впервые посмотрела в эти голубые глаза. Тогда Максимилиан Мосад покинул мой кабинет, оставив на столе ровно половину обещанного. Я же, смотря на аккуратную стопку банкнот, чувствовала себя так, словно – ни больше – ни меньше – продала душу дьяволу.
Одно радовало – пока моя душа будет медленно плавиться под гнетом этого мужчины, мой отец сможет хорошо питаться и раздать долги. Он не слишком обрадовался моему известию о временном закрытии кабинета и каком-то таинственном заказе, свалившемся как снег на голову.
— Обычно за такие большие деньги требуют большую услугу, – сказал отец, поправив съехавшие на переносицу очки. — Ты уверена, что правильно оценила собственные силы и сможешь помочь этому… как ты там его назвала?
Мой отец – великий изобретатель, посвятивший себя стремлению сделать жизнь окружающих его людей более удобной. Артур ДюБуа участвовал в проектировании Эйфелевой башни, о чем не забывал упомянуть при каждом удобном случае. И пусть я гордилась своим отцом, он, как и любой ученый, был слишком оторван от реальности, которая иногда была не сладкой.
К тому же, с возрастом Артуром стали овладевать все более невероятные замыслы. Временами он не спал, зарывшись в какие-то таинственные чертежи, без устали листал древние книги. Мой отец был гением, но как это часто случалось, непризнанным при жизни.
Дебаты вокруг Эйфелевой башни только все усложняли, ведь для некоторых выросшее в самом сердце Парижа построение было лишь «кучей металла», поэтому-то Артуру ДюБуа не следовало так много говорить о своей причастности к данному делу.
Конечно, он мог ходить по улицам с высоко поднятой головой, но счета показывали, что участие в столь великом, но все же сомнительном предприятии, сказывалось на нашей семье не лучшим образом.
Желая что-то поменять, но при этом не имея права носить штаны, я с большим трудом смога открыть собственное дело. Неважно сколько дней проходило, некоторые люди все еще с недоверием поглядывали в мою сторону. Другим же хватило наглости прозвать меня «сумасшедшей дочерью изобретателя». С нашей семьей мирились, поскольку наши странности не приносили никому вреда. Однако, спросите любого, и тот вспомнит про Эйфелеву башню только после того, как расскажет, какой странной получилась дочка Артура ДюБуа.