Особенно часто происходили несчастные случаи в ночную смену, и каждый рудокоп, спускаясь вечером в шахту, знал, что он все время должен быть начеку, а особенно под утро, когда силы иссякают. Впрочем, часам к шести многие ощущали новый прилив энергии при мысли, что скоро можно будет пошабашить и подняться наверх. Так текли дни, складываясь в недели, месяцы, годы… Так год за годом проходила и вся жизнь рудокопа.
Том не любил работать в ночную смену; и не только потому, что к утру работа становилась тяжелее и опасней, но еще и потому, что ночная смена лишала его возможности посещать собрания. Кроме того, днем Тому никогда не удавалось выспаться как следует.
Да и мало кто из горняков мог хорошенько поспать днем в своем тесном жилище, когда вокруг галдели ребятишки, и женщины сновали взад и вперед, занимаясь домашними делами. Трудно было побороть искушение — плюнув на сон, сесть и поболтать с хозяюшкой, вместо того чтобы лежать с закрытыми глазами, напрасно силясь уснуть и чувствуя, что этот шум, жара и мухи сведут тебя в конце концов с ума.
Неудивительно, что рудокоп, спускаясь вечером в шахту, чувствовал себя более утомленным, чем в утреннюю смену, после восьми часов сна в ночной прохладе и тишине. Том не составлял исключения. После ночной смены он всегда чувствовал себя словно крыса, выползшая на свет божий из выгребной ямы. Бур со страшным скрежетом все сверлил и сверлил у него в мозгу, промозглый запах рудника преследовал его весь день. Если ему и удавалось уснуть днем, то сон его был неглубок и прерывался от малейшего шума. Как бы Салли ни старалась поддерживать тишину в доме, Том слышал, как во дворе кудахтали куры и лаяли собаки, а в соседнем доме распевала какая-то девица. Потом прибегали домой завтракать Лал и Дэн и затевали во дворе возню. Том часами лежал в тяжелом полузабытьи, лишь на короткие промежутки погружаясь в сон, который мог хоть немного восстановить его силы.
Том стойко, как истый горняк, нес тяготы избранной им профессии.
В руднике найдется работа и похуже, чем отгребать в забое, говорил он матери. А каково достается бурильщику, при проходке бремберга или ската! Том видел, как Тед бурил под самой кровлей, стоя на огромной куче обрушенной руды и втащив туда перфоратор. А потом нужно было еще оббирать после отпалки, когда там наверху скопляются ядовитые газы и такая жарища и пыль, что не продохнешь. Иной раз в этой пыли не видно было даже света от его лампы. Тед хвалился, что за последние три года он пробурил никак не меньше четырехсот футов наклонных выработок.
Но вот в гезенке Тед работать не любил.
— Терпеть не могу, когда кто-то копошится у тебя над головой, — говорил он. — Просто не выношу. Нет хуже такой работы. Когда буришь в гезенке, всякая беда может приключиться. Только и ждешь, что напарник уронит тебе на голову кайло или недоглядит чего-нибудь в креплении. Ты не обижайся, Том, я ничего плохого не думаю на твой счет — просто, пока я в гезенке, мне все как-то не по себе. Ну, когда сам укрепишь платформу, сделаешь обборку, проверишь воздушный и водяной шланги и вентилятор, так вроде как полегчает на душе.
В гезенках и горных выработках, которые прокладывались для соединения верхнего горизонта с нижним, один рабочий, стоя наверху, у лебедки, спускал инструмент для бурения вниз своему напарнику. Бурильщик, работающий в забое, всегда находился под угрозой, что оборвется канат или обрушится кусок породы и уложит его на месте. Как только он отбурит и заложит запалы, его поднимали наверх. После перерыва в забой спускался напарник отгребать породу и наваливать ее в бадью, здесь требовалась особая укладка, чтобы куски породы при подъеме не свалились вниз. Пыль и вонь от отработанных газов делали работу в этой узкой щели особенно тяжелой.
Предполагалось, что в каждой вертикальной выработке должна быть висячая лестница. Но Тед не мог забыть, как погиб его брат. Лопнул канат лебедки, а когда сбросили лестницу, она оказалась слишком коротка. Бурильщик был пойман в гезенке, как в ловушке. Его напарник потерял голову, заметался и не сообразил сбросить в гезенк воздушный шланг. Брат Теда стал тушить горящие запалы, но один взорвался и уложил его на месте.
— Кто его знает, как происходят все эти несчастья, — говорил Тед. — Только один человек мог бы рассказать об этом, да его уже нет в живых.
Тому пришлось поработать с Тедом и в скатах и в гезенках, и он говорил, что ни с кем другим ему бы не приобрести такого опыта в атом трудном и опасном деле.
Он часто вспоминал, какого страха натерпелись они однажды, когда работали в скате и от верхнего горизонта их отделяли всего несколько сот футов, а крепление кровли забоя было весьма ненадежным. Они услыхали грохот взрыва и глухой шум обвала, схватили свои лампы, выбрались в поперечный ходок, сползли вниз по висячей лестнице, такой жиденькой, что, казалось, она не выдержит и мухи, и начали пробираться по штреку, в котором произошел большой обвал. В это время раздался новый взрыв, и новый обвал затушил их лампы. Да, никогда не забыть ему этого панического бегства вместе с другими рудокопами к главной шахте! Никому не пожелаешь пережить такое! При каждом новом взрыве и грохоте обвала казалось, что весь рудник сейчас рухнет им на голову, и пока рудокопы, объятые ужасом, ждали, чтобы за ними спустили клеть, каждый думал, что вот сейчас оборвется канат и они будут навсегда погребены под землей. Но на этот раз произошло всего лишь оседание породы в старых выработках и никто не пострадал.