ХИМЕРА НА НОТР-ДАМ («Как будто погружённый в вечный сон…»)
Как будто погружённый в вечный сон,
Таинственный, уродливый и тощий,
Столетье за столетьем смотрит он
На шумную асфальтовую площадь.
Рога закинув, высунув язык.,
Облокотясь на твёрдые перила,
Он ловит каждый звонкий крик,
И шум боёв, и стон тоски унылой.
Проходят годы. Век сменяет век,
Бунтует жизнь бессмысленно и тленно.
И там, внизу, страдает человек….
А он всё тот же, твёрдый, неизменный.
И, погружённый в тихий, мёртвый сон,
Как мученики в тёмных, древних нишах,
Столетье за столетьем смотрит он
На улицы и площади Парижа.
23/ V, 1925
«В этот мир, холодный и старый…»
В этот мир, холодный и старый,
В духоту вечерних метро
Я несу вам бронзу загара,
Едкий дым арабских костров.
Я несу вам отблеск заката
С искривлённых стволов маслин,
И ночное молчанье покатых,
Солнцем выжженных, серых долин.
Я с собой привезла издалёка
Тихий шелест колючих мимоз,
На лице — дыханье сирокко,
Под глазами — следы от слёз.
И ещё, в город серых зданий,
В город новых, странных тревог
Привезла я стихи о тумане
И о лентах белых дорог.
24/ VI, 1925
«За рассеянный взгляд в пространство…»
За рассеянный взгляд в пространство,
За тоску, за непостоянство,
За нелепый всегда вопрос,
За бессонные, душные ночи,
И за то, что сердце не хочет
Разукрашенных, светлых грёз,
За беспомощный взлёт печали
В жаркий день, когда листья шуршали
На аллеях и в парке Сен-Клю,
И за то, что когда вонзала
Жизнь в меня своё острое жало —
Я тебе ничего не сказала —
Я так горько себя люблю.
27/ VI, 1925
«Да, я забыла тебе рассказать…»
Да, я забыла тебе рассказать:
Солнце сегодня сверкало,
Светлых волос разметённая прядь
Золотом отливала.
Ярко, так ярко смеялась в кустах
Светлая, светлая зелень,
Капли дождя на больших проводах
Бусинками висели.
Кажется — вдруг поняла я душой
Прелести русского лета,
С дождиком, солнцем, росистой травой —
Я ведь забыла это.
И захотелось несказанных слов,
Тех, что как птицы звенели б,
Ярких, как мокрая зелень кустов
Над закоптелым туннелем.
13/ VII, 1925
Могила Наполеона в Инвалидах
Не там, в аляповатом, пышном,
Огромном мавзолее он,
Где статуи в холодных нишах
Оберегают вечный сон.
Где в жёлтых стёклах блещет солнце
И мягко бродит на стенах, —
Там, будто бы на дне колодца,
Не сам Наполеон, а прах.
А там, направо от капеллы,
От старых выцветших знамён,
Где свет струится сине-белый —
Там ближе чувствуется он.
Всё говорит о нём — лучами,
Холодным, траурным венцом,
Его большой могильный камень
И белое его лицо.
Он сам, невидимый и страшный,
Себе ревнивый часовой.
Часы негромко бьют на башне
Над мрачной статуей его.
17/ VII, 1925
«Я не знаю — тебе всё мало…»
Я не знаю — тебе всё мало,
Ты чего-то хочешь опять.
Я тебе вчера написала,
И теперь не буду писать.
Так — хочу я дешёвой славы?
И торгую самым святым?
Ты, запутанный, ты, лукавый,
Стал давно ли судьёй моим?
Для тебя я в пыльном Тунисе —
Лёгкий сумрак над синью гор.
От твоих бестолковых писем
Веет юношеский задор.
Но над белым Сиди-Бу-Саидом,
Там, где солнце бросает смех,
Ты накапливаешь обиду
На Париж, на меня, на всех.