И шаги так легки,
Тешат мысли случайные.
Ну — а горечь тоски?
А безумье отчаянья?
18/ VIII, 1925
«Всё медленней ночи глухие…»
Всё медленней ночи глухие
И мыслей назойливый шум.
Всё реже тоска о России
Тревожит испуганный уж.
Без света, без смысла, без цели,
Без веры в какой-то исход,
Плывёт за неделей неделя,
За годом мучительный год.
Дождливые дни раздавили
Предчувствием, страхом, бедой.
И больше не хочется лилий
Над тихой и чистой водой.
29/ VIII, 1925
К книжке Ходасевича («Упрямый ямб, размерный гул…»)
Упрямый ямб, размерный гул,
Звучащий холодом всезнанья.
Быть может, он перешагнул
Те, мне неведомые, грани.
Так — сильный, твёрдый, ясный и сухой,
Холодный, как лежачий камень,
Он смотрит вдаль перед собой
Своими узкими глазами.
29/ VIII, 1925
В вагоне («Холодный ветер сух и рьян…»)
Холодный ветер сух и рьян.
Сижу, смотрю в стекло, и вижу
Один всклокоченный туман,
Лежащий густо над Парижем.
И высоко, над головой,
В тоске унылой и всегдашней,
Торчит над сизой пеленой
Верхушка Эйфелевой башни.
8/ IX, 1925
Мысли за работой («Что длиннее моей полосы?..»)
Что длиннее моей полосы?
Что скучнее осенних минут?
Я боюсь посмотреть на часы:
Слишком медленно стрелки ползут.
А иголка острее тоски.
Но больнее тоска, чем игла.
Всё размернее взмахи руки,
А в окошке — дождливая мгла.
Надо кончить работу к пяти.
Нитка рвётся, свиваясь в узлы.
До метро без дождя бы дойти
Через облако тающей мглы.
В жизни есть безнадёжный изъян.
Ливни хлещут и ветры метут…
В мутно-синий, холодный туман
Слишком много уходит минут.
8/ IX, 1925
«С тёмной думкой о Падшем Ангеле…»
С тёмной думкой о Падшем Ангеле
Опуская в тоске ресницы,
Раскрываю его евангелие,
Его шепчущие страницы.
В тучи дымное солнце клонится
За неровным глянцем окошек,
И по сердцу скребёт бессонница
Голосами голодных кошек.
Подожди: будет небо хмуриться,
Хлынет ливень дико и рьяно.
На безлюдных и тёмных улицах
Зашатаются клочья тумана.
И когда закричит отчаянье
Криком сдавленным и негромким, —
Вспомни мысли мои случайные,
Обращённые к Незнакомке.
10/ IX, 1925
«В мире тающем и старом…»
В мире тающем и старом
Светит ровный свет.
Вот откроет Алькантара
Скоро свой секрет.
Вот рекламы с новым вздором
Ярко и пестро
Расцвели по коридорам
Гулкого метро.
В мир понятный и не страшный
Пусть ведёт дурман.
Блещет Эйфелева башня
Сквозь ночной туман.
Всё, как было, всё, как надо.
Вечер. Дождик. Тьма.
Мутно слитные громады —
Серые дома.
И на всём оцепененье
Многих сотен лет…
В мире таянья и тленья
Светит ровный свет
10/ IX, 1925
В вагоне («Мучительная, как ночной сирокко…»)
Мучительная, как ночной сирокко,
Нелепая, как мой к нему вопрос,
Моя тоска. Блестят огни далёко,
Ловлю спокойно ровный стук колёс.
Не страшно мне, напрасно мысли спорят.
Ведь из всего, что в жизни сожжено,
Люблю я только ночь зимы одной,
Холодную, как Северное море.