2/ XI, 1925
«Я совсем на себя не похожа…»
Я совсем на себя не похожа,
И своих же стихов не люблю.
Безобразны изгибы дорожек
В оголившемся парке Сен-Клю.
Ну, а что же
До сих пор я упрямо люблю?
2/ XI, 1925
«Зачем ты бьёшься и тоскуешь…»
Зачем ты бьёшься и тоскуешь
И зло смеёшься над собой?
Ведь ты не первую целуешь
В тумане улицы пустой?
Ведь в глубь арабского квартала,
Таинственного, как мечта,
Тебя давно уж засосала
Пугающая темнота.
Ты жизнь увидел шумным баром
И встретил блёстками вина,
Твоя задумчивость над старым
Совсем темна, совсем пьяна.
Что ж? В скучных оргиях разгула
Пройди слепую жизнь скорей,
Пока она не обманула
Ночным безлюдьем пустырей.
3/ XI, 1925
Осень («И шумела в парке осень…»)
И шумела в парке осень
Древним шумном старых сосен,
По ночам шумела осень
В глубине пустых аллей.
Там дрожали силуэты,
И как страшные скелеты,
Трепетали силуэты
Оголённых тополей.
Лёг туман над лесом рыжим,
Ветер рвался над Парижем,
И ночами Бобка рыжий
В конуре своей визжал.
А в окне чернели прутья,
Перенизанные мутью,
И под ветром гнулись прутья
В брызгах тонкого дождя.
5/ XI, 1925
«Нет, я всегда была такой…»
Нет, я всегда была такой.
Не надо знать, ах, и не надо помнить
Тот тихий дождь, когда нас было двое,
И круг от лампы в полутёмной комнате.
В те дни тяжёлый луч бросал закат
В пустые шапки тонконогих сосен.
И, как сейчас, душа была измята
Землёй и небом мутной осени.
13/ XI, 1925
«Нет, я всегда была такой…»
…Пуст кинематограф Гарибальди.
На канале блещут огоньки.
И солёный ветер с моря гладит
Синие воротники.
Белизна арабского квартала
Кажется ещё белей.
Мы идём, и робкие шакалы
Завывают в тишине полей.
Кактусы в серебряном тумане
Вспыхивают блёстками луны,
А потом — мечтой, как на экране,
Зацветут разорванные сны.
А на завтра — вновь тоска начнётся,
Жалоба, что некуда идти…
— Жизнь моя, забрызганная солнцем,
Тихая, ненужная — прости!
13/ XI, 1925
Там («Там даль ясна и бесконечна…»)
Там даль ясна и бесконечна,
Там краски знойны и пестры,
И по долинам в душный вечер
Горят арабские костры.
Там иногда, далёко где-то
Звучит прибой взметённых волн,
Там в синих форменках кадеты
Играли весело в футбол.
Там счастье было непонятно,
И был такой же серый день,
Как те разбросанные пятна
Арабских бедных деревень.
Там безрассудные порывы
Мешались с медленной тоской.
Оттуда мир, пустой и лживый,
Казался радостной мечтой.
Там сторона моя глухая,
Где горечь дум узнала я,
Пусть ненасытная, пусть злая,
Вторая родина моя.
14/ XI, 1925
«Когда огни вечерние горят…»
Когда огни вечерние горят,
Всё делается проще и грустнее.
Скрипит перо. Шуршит колода карт.
И красный уголь в печке тлеет.
Тогда тревожно холодеет грудь,
Тогда глаза спокойны и суровы.
И хочется самой себе швырнуть
Обидное, язвительное слово.