16/ XII, 1925
«На всём лежит оцепененье…»
На всём лежит оцепененье
И тишина.
Передо мной бегут две тени,
А не одна.
Иду пустынным переулком
Вдоль спящих дач.
Лишь слышится в молчанье гулком
Далёкий плач.
Каких-то мыслей тёмный слиток
Лежит во мне.
И колокольчики калиток
Звенят во тьме.
Над головой смеётся Вега —
Кошачий глаз.
Над синеватым, рыхлым снегом
Чуть светит газ.
А там туман, как привиденье,
Растёт в глуши.
И в нём опять сошлись две тени
Моей души.
16/ XII, 1925
«Дням прошедшим не завидуй…»
Дням прошедшим не завидуй,
Всё равно прошли.
Мы измаяны обидой
Неба и земли.
Старых песен ты не слушай —
В них тоска веков.
Тихий вечер тронул душу
Мутью облаков.
Ждём мы тихо, ждём мы долго,
Прежде и теперь.
Если ты не веришь в Бога,
В выдумку поверь.
Начинай, как новый подвиг,
Каждый новый день.
Слов о силе и свободе
Не ищи теперь.
В мире старом, в мире скучном
Новых истин нет.
Ты пойми — не будет лучше
Через много лет.
18/ XII, 1925
«Клубится дым у печки круглой…»
Клубится дым у печки круглой,
Кипит на керосинке чай.
Смотрю вокруг глазами куклы —
Ты этих глаз не замечай!
Всё так же ветер в парке стонет,
Всё та же ночь со всех сторон.
А на стене, на красном фоне —
Верблюд, и бедуин, и слон.
Ведь всё равно, какой печалью
Душа прибита глубоко.
Я чашки приготовлю к чаю,
Достану хлеб и молоко.
И мельком в зеркале увижу,
Как платье синее мелькнёт,
Как взгляд рассеян и принижен
И нервно перекошен рот.
18/ XII, 1925
«Я говорю о долгих ожиданьях…»
Я говорю о долгих ожиданьях
Несуществующих, но светлых дней,
О тёмных переулках без названья
И о неровном свете фонарей.
Я говорю о жизни нерасцветшей,
Но безнадёжной и уже пустой,
О том, как невесёлый ветер хлещет
И брызжет дождь за тонкою стеной.
Я говорю о тёмной, белой даче,
Где у порога стережёт тоска,
О судорогах, когда в бессильном плаче
Сжимается бессильная рука.
Проходят дни, ползут года пустые,
Мы снова ждём, и долго будем ждать.
И далека холодная Россия —
От нас давно отрекшаяся мать.
23/ XII, 1925
Рождество («Я помню…»)
Я помню,
Как в ночь летели звёздные огни,
Как в ночь летели сдавленные стоны,
И путали оснеженные дни
Тревожные сцепления вагонов.
Как страшен был заплёванный вокзал,
И целый день визжали паровозы,
И взрослый страх беспомощно качал
Мои ещё младенческие грёзы
Под шум колёс.
Я помню,
Как отражались яркие огни
В зеркальной глади тёмного канала,
Как в душных трюмах увядали дни,
И как луна кровавая вставала
За тёмным силуэтом корабля.
Как становились вечностью минуты,
А в них одно желание: «Земля!»,
Последнее — от бака и до юта —
Земля, но чья?
Я помню,
Как билось пламя восковых свечей
У алтаря в холодном каземате,
И кровь в висках стучала горячей
В тот страшный год позора и проклятья,
Как дикий ветер в плаче изнемог,
И на дворе рыдали звуки горна,
И расплывались линии дорог
В холодной мгле, бесформенной и чёрной,
И падал дождь…
24/ XII, 1925
«Отговорил, отскандалил…»