Улыбка, беспечальная когда-то,
Кривит лицо, приподнимая бровь.
А на губах запечатлелась кровь
Огромного холодного заката.
Вот почему улыбка так тиха,
Застенчив взгляд и равнодушны губы.
Вот почему коробит смех беззубый
В разорванных, неконченых стихах.
6/ II, 1926
«Надеть открытое, короткое платье…»
Надеть открытое, короткое платье,
Намазать губы и танцевать фокстрот
Узнать на губах терпкий привкус счастья,
А на сердце — равнодушный гнёт.
И в зимний вечер, который слишком долог,
Паденьем тела сломать речную сталь —
За один короткий, сухой некролог,
За равнодушно брошенное «жаль».
6/ II, 1926
Цветаевой («Целый день по улицам слонялась…»)
Целый день по улицам слонялась,
Падал дождь, закручивая пыль.
Не пойму, как я жива осталась,
Не попала под автомобиль.
На безлюдных тёмных перекрёстках
Озиралась, выбившись из сил.
Бил в лицо мне дождь и ветер хлёсткий
И ажан куда-то не пустил.
Я не знаю, сердце ли боролось,
Рифмами и ямбами звеня?
Или тот вчерашний, женский голос
Слишком много отнял у меня?
8/ II, 1926
«Будет утро и свет заструится…»
Будет утро и свет заструится
Сквозь прикрытые ставни окна.
Мне тревожное что-то приснится,
И проснусь я от страшного сна.
Я проснусь. И, глаза протирая,
Вдруг почувствую холод и страх.
И вокруг ничего не узнаю
И не вспомню, что было вчера.
Так исполнится чьё-то проклятье,
И не день, и не месяц, не год —
Будет мир сочетанием пятен
И зияньем зловещих пустот.
8/ II, 1926
«Так что же? — плачь, неистовее плачь!..»
Так что же? — плачь, неистовее плачь!
Захлёбывайся, бейся, как кликуша.
И пусть молчание соседних дач
Твой крик придавленный нарушит.
Вой голосом, сжимая кулаки,
Вой голосом, как на погосте баба,
И повались, беспомощной и слабой,
Как жертва молодости и тоски.
10/ II, 1926
«Это будет сегодня. Я в это верю…»
Это будет сегодня. Я в это верю.
Я не знаю, где и зачем,
Но сегодня скажу о моей потере,
О тревоге моих ночей.
Я не знаю, зачем, и кто в этом волен,
И когда этот час придёт,
Но предчувствием счастья, обиды и боли
Исступлённо кривится рот.
Это будет сегодня, я знаю, верю.
Будет вечер суров и нем.
Я кому-то скажу о моей потере,
И сама не пойму, зачем.
13/ II, 1926
«Пусть брошены те нежные слова…»
Пусть брошены те нежные слова,
Как звон тысячелетней колокольни.
От них не закружилась голова,
Не сделалось ни радостно, ни больно.
В глазах, должно быть, искрится тоска,
А губы слишком сухи и упрямы.
И кровь назойливо стучит в висках,
И сердце гулко отбивает ямбы.
Я всё отдам больному февралю,
Всё вырву, брошу, растопчу, развею.
Я только молодость мою люблю,
Я только молодость мою жалею.
18/ II, 1926
Ночь («В окно сквозит ночной, туманный свет…»)
В окно сквозит ночной, туманный свет
И зеркало рассеянно сверкает.
Хоть музыканта, знаю, дом, а нет,
Но слышу я — виолончель играет.
Стоит в углу, раздув свои бока,
Звенят, гудят натянутые струны.
А я твержу, что вот — пришла тоска
Холодной ночью, матовой и лунной.
Не жаль того, что кончилось вчера.
Не жаль себя, и боль, и горечь эту.
Я буду тихо думать до утра,
Я буду тихо плакать до рассвета.
И ветер гулко стонет за стеной,
И бьётся кровь, и сердце замирает,
И в первом этаже сама собой
Виолончель безумная рыдает.