10/ VIII, 1927
«Вот в такие минуты могу…»
Вот в такие минуты могу
Говорить про себя небылицы.
Вот в такие минуты могу
Головой о косяк колотиться.
И могу без конца заплетать
Неспокойные, злобные речи.
Всё любимое оклеветать,
От всего дорогого отречься.
И потом, стиснув зубы, без слов,
Задыхаясь от боли и муки,
Хладнокровно и радостно в кровь
Расцарапать покорные руки.
12/ VIII, 1927
«В расчётливом, высоком кабинете…»
Какая б ни была вина,
Ужасно было наказанье.
А.Пушкин
В расчётливом, высоком кабинете
Семь лет — семь лет — вести на эшафот.
Зачем же мы одолевали гнёт
Безумных девятнадцати столетий.
Зачем же был Христос, зачем страдал?
Чтоб снова — зуб за зуб, за око — око?
Чтоб снова — казнь? И мир ещё не знал
Такой утонченной, такой жестокой.
Семь лет казнить! И мы ещё могли
Своей цивилизацией гордиться!
Уж не блестят ли хищные зарницы
Над первобытным хаосом земли?
И нет имён печальнее на свете,
Чем два звенящих — Сакко и Ванцетти.
23/ VIII, 1927
«В душный вечер, безлунный и чёрствый…»
В душный вечер, безлунный и чёрствый,
Под упрямые думы мои,
Эти руки играли в покорство,
Извиваясь, как две змеи.
А когда в самой нежной печали
Загорался в глазах вопрос, —
Эти руки нервно дрожали
И тихонько касались волос.
А ведь это же было: весна,
Роковое предчувствие лета.
Воля к жизни, пьяней вина,
И звериная радость рассвета.
Осень давит предчувствием зла,
И тоской о не бывшем лете,
Оттого, что никто не заметил,
Как я этого лета ждала…
Воля к жизни покорно слабеет,
В сердце едкий и злобный испуг,
Оттого, что никто не жалеет
Этих слабых и чувственных рук.
3/ IX, 1927
«Потянуло вечерней прохладой…»
Потянуло вечерней прохладой,
Самой нежной и грустной порой.
Тишина Люксембургского сада
Зашуршала опавшей листвой.
А над Сеной — огни и туманы.
Стынут шумы на том берегу.
И впервые мне сделалось странно —
Для чего я себя берегу?
И дома, и мостов очертанья
Ровно скрыла осенняя мгла…
Напряжённая радость молчанья,
Для чего я тебя сберегла?
5/ IX, 1927
«Быть только зрителем безмолвным…»
Быть только зрителем безмолвным,
Смотреть на мир и наблюдать,
Как море воздвигает волны
И волны рушатся опять.
Торжественно и безучастно
Читать печаль чужих страниц,
И взглядом ровным, взглядом ясным
Следить за трепетом ресниц.
И в самом ярком, самом знойном —
В своей изломанной судьбе
Быть только зрителем спокойным
Происходящего в себе.
Взлететь бы лёгкой синей птицей,
Зарыться в солнечной дали.
И незаметно притулиться
На самом краешке земли.
5/ IX, 1927
«Слова любви тогда цвели в душе…»
Слова любви тогда цвели в душе,
И были дни торжественно-прекрасны,
И жили мы, как будто в шалаше,
И лес шумел ветвями сосен красных.
Но дни текли. И подошёл тот час,
Когда шалаш нам показался тесен,
Когда рванулись голоса у нас
В ещё неведомой безумной песне.
А осенью так холодно душе.
Огонь не греет под промёрзлой крышей,
И всё живём мы в старом шалаше,
Не видим солнца и дождя не слышим.