И когда-нибудь, страшно сутулясь,
В час, когда умирают дома,
Я уйду по расщелинам улиц
В лиловатый вечерний туман.
Где я буду в тот матовый вечер?
Кто мне скажет, что я умерла?
Кто затеплит высокие свечи
И завесит мои зеркала?
Так исполнится чьё-то проклятье,
И не день — и не месяц — не год —
Будет мир сочетанием пятен
И зияньем зловещих пустот.
6/ II, 1928
«Тебе — без корысти и лести…»
Всё тебе: и молитва дневная,
И бессонницы млеющий жар.
А.А.
Тебе — без корысти и лести,
Тебе, мой единственный друг,
За наше весёлое «вместе»,
За цепкость протянутых рук.
За дождик, ленивый и мелкий,
И чёрные своды мостов,
За переведённые стрелки
Безумных, как сердце, часов.
Тебе — мои дни, мои ночи
В весеннем, звенящем хмелю,
И горечь рифмованных строчек,
И жадное слово «люблю».
И в жизни тревожно-суровой,
Склоняясь в неравной борьбе,
Последнее — нежное — слово,
Последнее слово — тебе.
22/ II, 1928
Старый квартал («Занавески на окнах. Герань…»)
Занавески на окнах. Герань.
Неизбежные вспышки герани.
В предрассветную, мглистую рань
Тонут улицы, в сером тумане.
День скользит за бессмысленным днём,
За неделей — бесследно — неделя.
Канарейка за тёмным окном
Заливается жалобной трелью.
Резкий ветер в седой вышине
Бьётся в стёкла, мешая забыться.
Иногда проступают в окне
Неприметные, стёртые лица.
А в бистро нарастающий хмель
Заметает покорные стоны.
И над входом в убогий отель
В тёмной нише смеётся Мадонна…
13/ II, 1928
«Заставить сердце быть сухим, как камень…»
Заставить сердце быть сухим, как камень,
Всё позабыть и разучиться петь,
Глядеть на мир застывшими глазами —
Ведь это же не значит — умереть.
Стереть своё лицо, совсем стереться,
Сойти на нет, смирить безумный бег,
И всё-таки, пока трепещет сердце,
Ещё достойно имя — человек.
23/ II, 1928
«Руки крестом на груди…»
Руки крестом на груди.
Полузакрыты глаза.
Что там ещё впереди?
Солнце? Безбурность? Гроза?
Снится лазоревый сон,
Снится, что я не одна.
В матовой пене времён —
Сон, тишина и весна.
Больше не будет утрат,
Всё для тебя сберегу,
Верно, скривится с утра
Тонкая линия губ.
Не уходи, подожди.
Знаешь, что будет потом? —
И неспроста на груди
Слабые руки крестом.
19/ II, 1928
«Ни радости многоголосой…»
Ни радости многоголосой,
Ни песен, ни звенящих строк.
Ажурный дым от папиросы
В нависший низко потолок..
А за окном — густые дымы
Слетают с закоптелых труб.
Как хорошо шептать: «любимый»
Одним движеньем сжатых губ.
Мечты растут, горят и тают,
Уже твои, а не мои,
И жизнь, до ужаса простая, —
Не выбита из колеи.
Не назовёшь её ошибкой,
Всё знает место, срок и цель.
Самоуверенна улыбка
На неулыбчивом лице.
Ночами не пугают грозы,
Тревожно тени не шуршат.
Могучим, сладостным наркозом
Уже отравлена душа.
15/ II, 1928
Дни без солнца («Надо было зачем-то вставать…»)
И что же делать? В Петербург вернуться?
Влюбиться? Или оpera взорвать?