Георгий Иванов
Надо было зачем-то вставать,
Одеваться, идти, торопиться,
И ронять, по привычке, слова,
И склонять, по привычке, ресницы.
Погружаться на самое дно
Никому не нужных вопросов,
Неохотно глотать вино,
С отвращеньем курить папиросы.
А вернувшись домой — опять
Захотеть одного: забыться.
И во сне без конца вспоминать
Никогда не любимые лица.
И скользят однозвучные дни,
Замирая в покорной скуке,
Над любовью, над счастьем — взгляни —
Непривычно заломлены руки.
Этим дням нет конца, нет числа,
Дням без солнца, без мысли даже.
Я, должно быть, давно умерла,
И никто мне об этом не скажет.
9/ III, 1928
«Молчанье громким словом не нарушу…»
Молчанье громким словом не нарушу.
Какой упрёк я обращу тебе?
Сама я стала сдержанней и суше,
Сама я стала резче и грубей.
Меня жалеть, а не бранить. Жива
Во мне непобеждённая усталость,
И с губ твоих срываются слова,
Так не похожие на жалость.
15/ III, 1928
«Пора, пора, мой нежный друг…»
Пора, пора, мой нежный друг,
Мой тихий друг — пора.
Здесь только крест из цепких рук
Над «завтра» и «вчера».
Здесь только матовый рассвет —
(Который день подряд),
И бред, неповторимый бред,
И тонкий, сладкий яд.
И утром, чуть сверкнёт заря,
Кричит на башне медь,
Что больше нечего терять,
И нечего жалеть.
Пусть гордо лжёт её набат
Над площадью пустой.
Но взгляд твой, неподвижный взгляд,
Уже совсем не твой.
Пора, пора! Как пуст наш дом,
Безмолвны вечера,
И руки сложены крестом
Над «завтра» и «вчера».
И вновь над площадью с утра
Кричит, рыдая, медь,
Что нет ни «завтра», ни «вчера»,
Что нечего жалеть.
Есть только боль тупых утрат,
Пустые вечера,
И взгляд — недвижный взгляд с утра,
И грустное — пора!
16/ III, 1928
«Я накопила приметы…»
Я накопила приметы —
Много тревожных примет:
Будет холодное лето,
Матовый, облачный свет.
Будут задорные блески
В землю опущенных глаз,
Ветер запутает дерзко
Смысл незаконченных фраз.
Не повторённые встречи,
Не утаённая грусть,
Слабые, узкие плечи
Примут непрошенный груз.
В новой, приниженной жизни,
В неумолимой борьбе
Будут рассказы о ближних
И никогда о себе.
Длинные, цепкие руки
Сдавят до боли виски.
Мир потускнеет от скуки
И небывалой тоски.
Встанут забытые лица,
Кто и зачем — не пойму.
Дом, где так трудно забыться,
Станет похож на тюрьму.
Будут бессонные ночи —
Много тревожных ночей —
И неразборчивый почерк
При осторожной свече…
В полдень томленья и лени,
Как и в былые года,
Вдаль от парижских строений
Будут скользить поезда.
И на поляне в Медоне
У белоствольных берёз
Сердце впервые застонет
От накопившихся слёз.
Горечь, обиды и цепи.
Кто их сумеет нести!
И не услышанный лепет:
«Было. Не будет. Прости!»
3/ IV, 1928
«Воздух светлый и пряный. Осталась ли…»
Воздух светлый и пряный. Осталась ли
В этом сердце былая весна?
Я опять говорю об усталости,
Я опять безнадёжно больна.
Дни и ночи мои исковерканы,
Застывает бессильная кровь.
Разобью своё круглое зеркало
И осколками брошу в любовь.
Прихотливая жизнь обошла меня,
Я сама (но об этом молчи!)
Озарю себя маленьким пламенем
Одинокой и бледной свечи.