Только шёпот упрямых часов,
Металлический блеск на камине,
И судьба, и тоска, и любовь
В напряжённой до боли пружине.
А когда безобразным пятном,
Никогда не закрывшейся раной
Посветлеет (до ужаса рано)
Голубое, большое окно, —
Веки сдавит назойливый сон,
(Утром сны тяжелей и тревожней)
И по всей по земле — безнадёжный
Отвратительный звон.
30. IV.31
«Губы шептали, склонялись ресницы…»
Губы шептали, склонялись ресницы,
Голос, срываясь, дрожал.
Снились какие-то белые птицы,
Тихие глади зеркал.
О, не гляди же так зло и тревожно
И никого не вини:
Всё невозможное было возможным
В те отошедшие дни.
Сами ли в нашей судьбе виноваты,
Только прошли стороной,
Только — большие, пустые закаты
Над равнодушной землей.
Снова утешишься ласковым словом,
Тихим напевом стиха.
Видишь, как жизнь из тревожно-суровой
Стала безбурно-тиха.
?.V.31
«Всё глубже и неотвратимей…»
Всё глубже и неотвратимей
Провалы в памяти моей.
Всё чаще в папиросном дыме
Сквозит печаль ушедших дней.
И с каждым днем, и с каждым словом
Всё дальше, всё туманней ты,
И чем-то беспощадно-новым
Искажены твои черты.
И я теряю всё, что было:
И волю, и желанный плен,
И новой, непомерной силы
Уже не требую взамен.
Всё тише в теле бьенье крови,
Всё ниже никнет голова,
И всё спокойней и суровей
Звучат житейские слова.
Так — сквозь унынье и несмелость
Большой и светлою мечтой
Приходит вдумчивая зрелость
На смену юности пустой.
27. VI.31
«Ни клясть и ни благодарить…»
Ни клясть и ни благодарить
Не стану скупо и устало.
И не спрошу — как дальше быть?
И не скажу, что страшно стало.
Я всё, как должное, приму,
Как хлеб земли, как стон, как воздух,
Как прорезающие тьму
Большие огненные звезды.
И как привычные права,
Как тягостную неизбежность,
Приму жестокие слова,
Приму нечаянную нежность.
3. VII.31
«Только клубы едкого дыма…»
Только клубы едкого дыма,
Да густая, сизая сталь.
Только — радость, летящая мимо,
Чья-то радость, летящая вдаль.
За последним мелькнувшим вагоном
Что-то кончилось, оборвалось.
Лишь далёко, в чащах зелёных, —
Затихающий грохот колес.
Помнишь страшные дни и недели,
Те, которым прощенья нет?
Помнишь, как мы с тобой смотрели
Отшумевшему счастью вслед?
5. VII.31
Монпарнас («…А сказать друг другу было нечего…»)
…А сказать друг другу было нечего,
Разговор был скучный и скупой…
Шумный, долгий монпарнасский вечер
Вдунул жизнь в «Ротонду» и «Куполь».
Громкоговоритель надрывался
Над большой и пестрою толпой.
Звуки резкие танго и вальса
Путались с трамвайной трескотнёй.
Мы сидели молча на диванах,
Скучные от пива и вина.
— «Тот уехал?» — «Да», — «А этот?» — «В Каннах».
И опять надолго — тишина.
И в тяжёлом папиросном дыме
Поднимали взоры к потолку.
Кто у нас вот эту боль отнимет,
Эту безнадежную тоску?
Становилось скучно, страшно даже.
Ждём, что кто-нибудь сейчас придет
И со смаком в сотый раз расскажет
Злой литературный анекдот.
Так под сонным, неподвижным, взглядом
Пролетал за часом мёртвый час.
«Так и надо… Значит, так и надо…»
И ревел неумолимый джаз.
15. VII.31