На полу — неподвижная рябь,
За окном — мёртвый свет фонаря…
Где-то Богом забытый корабль
Укачали чужие моря.
Где-то долго гудит паровоз
В чёрном холоде мёртвых полей,
С усыпляющим ритмом колёс,
С переливом призывных огней.
Утомлённая память легка,
Память медленно клонит ко сну…
Где-то в небе скользят облака,
Закрывая над крышей луну.
В неподвижной, таинственной мгле
Умирают большие слова.
Два будильника там, на столе…
Но зачем же их всё-таки два?
И над горечью счастья и слёз,
Над сомненьем — любовью — тоской —
Где-то в детстве гудит паровоз,
Далеко, далеко, далеко…
10. IX.31
Мыши («Мыши съели старые тетрадки…»)
Мыши съели старые тетрадки,
Ворох кем-то присланных стихов.
Мыши по ночам играют в прятки
В сонном сумраке углов.
Мыши съели письма из России,
Письма тех, кого уж больше нет.
Пыльные обгрызочки смешные —
Память отошедших дней и лет.
Мыши сгрызли злобно и упрямо
Всё, что нам хотелось сохранить:
Наше счастье, брошенное нами,
Наши солнечные дни.
Соберём обгрызенные части,
Погрустим над порванным письмом:
— Больше лёгкого земного счастья
По клочкам не соберём…
Сделает живым, ненастоящим
Этот мир вечерняя заря.
Будет в окна падать свет мертвящий
Уличного фонаря.
Ночью каждый шорох чутко слышен,
Каждый шорох, как глухой укор:
Это гложут маленькие мыши
Всё, что было до сих пор.
24. X.31
«Надоело скитаться без цели…»
Надоело скитаться без цели,
Примитивный, непрочный уют,
Одиночество тёмных отелей,
Одиночество тёмных минут.
Закоулки глухие, кривые,
Нищета, теснота, полутьма,
И облупленные, неживые
Двухсотлетние эти дома.
Ни романтики старых кварталов,
Ни фальшиво-восторженных слов!
Слишком много я в жизни видала
Этих грязных и тёмных углов.
Жить подобно бродячей собаке,
Не приткнуться нигде, никогда…
— Надоело мне на бивуаке
Прожигать неживые года.
А над жизнью тугой, неизменной,
Навсегда заколдованный круг…
Ночью снятся мне белые стены
И широкие окна на юг.
2. XI.31
«Надоело скитаться без цели…»
Уж не мечтать о нежности, о славе.
А. Блок
Я всё ещё верила в чудо,
Упрямо чего-то ждала,
Готовила, мыла посуду,
И думала, что не жила.
Ласкала любимого сына,
Пила валерьянку и бром.
А ночью томительно-длинной
Томилась о чём — то ином.
Мне снилась высокая жалость,
Большая, как небо, любовь…
Одна только горечь осталась
От этих возвышенных слов.
И маленьким сердцем сгорая,
Как трудно мне было понять,
Что, в сущности, только — жена я,
И только — ревнивая мать.
Прости мне пустые угрозы,
Моё пораженье в борьбе,
И эти жестокие слёзы,
И эти стихи — о себе.
17. XII.31
Рассвет («Будильник резко прозвонит: пора!..»)
Будильник резко прозвонит: пора!
И оборвёт, не досказав чего-то.
Как автомат, в шестом часу утра
Ты встанешь и уедешь на работу.
На мертвых улицах велосипед
Запутает уродливые тени,
От фонаря прольётся красный свет
В тебя засасывающую темень.
А дома, в нестерпимой духоте
Проснётся и замечется ребенок,
Забьётся в долгом кашле. Словно тень
Ночь соскользнёт с соседнего балкона.
И где-то дробно застучат сабо…
И с каждым днём суровее и строже,
Над чёрным городом проснётся Бог,
Но никому на свете не поможет.