Где-то пробили часы.
— Всем, кто унижен и болен,
Кто отошёл от побед —
Всем этот братский привет
С древних, ночных колоколен.
Где-то стенанье сирен
В мёрзлом и мутном тумане.
Шум авионов во мгле,
Пушечный дым на земле
И корабли в океане…
— Господи, дай же покой
Всем твоим сгорбленным людям:
Мирно идущим ко сну,
Мерно идущим ко дну,
Вставшим у тёмных орудий!
3. XI.40
«…"Земля надела белое платье…"…»
…«Земля надела белое платье…»
— Так начала я писать стихи.
И уж давно не могу понять я
Милой своей чепухи.
Так начала я юные годы,
— Война — скитания — борьба, —
Призрак весёлой и странной свободы,
Значит — такая судьба.
Жизнь прошаталась в глухом напряжении
Трудных и страшных лет
Видела я лишь одни пораженья
И никогда — побед.
Рушились зданья, рушились страны,
Всё обращалось в прах.
Снова и снова летят ураганы,
Снова — сомненья и страх.
Знала я труд, болезни, усталость,
Ложь утешающих слов…
— А от всего лишь тетрадка осталась,
Только тетрадка стихов.
Эти бескрылые, грустные строчки
Даже неловко читать.
Что же? Пора уж поставить и точку,
Просто и трезво — кончать.
Ведь и не надо даже усилий,
Чтоб и меня отвезли
В чёрном, уродливом автомобиле
К аэродрому Орли.
(А в темноте прилетят англичане,
Сбросят снаряды, — и тут
В тихое кладбище, остров печали,
Вместо Орли попадут.
Так, и в могиле не видно покоя,
Значит, мой жребий таков).
…Жизнь оказалась тетрадкой простою,
Только тетрадкой стихов…
В новом предчувствии новых скитаний,
В хаосе белой зимы,
Снова мы смотрим, как рушатся зданья,
Только — устали мы.
Холодно. Страшно. Пора умирать
Мглистой парижской зимой,
Лучше, чем ехать куда-то «домой»…
…«Земля надела белое платье»…
3. XII.40
«Войной навек проведена черта…»
Войной навек проведена черта,
Что было прежде — то не повторится.
Как изменились будничные лица!
И всё — не то. И жизнь — совсем не та.
Мы погрубели, позабыв о скуке.
Мы стали проще, как и всё вокруг.
От холода распухнувшие руки
Нам ближе холенных, спокойных рук.
Мы стали тише, ничему не рады,
Нам так понятна и близка печаль
Тех, кто сменил весёлые наряды
На траурную чёрную вуаль.
И нам понятна эта жизнь без грима,
И бледность просветлённого лица,
Когда впервые так неотвратимо,
Так близко — ожидание конца.
12. I.41
«Только вина во многом…»
Только вина во многом
Перед людьми и собой,
Перед взыскательно-строгой
Не обделившей судьбой.
Близость жестокой расплаты
За неживые года.
Руки беспомощно сжаты,
Сердце стучит: «никогда!»
И неживая усталость
Клонит к последнему сну.
Жизни немного осталось,
Чтоб искупить вину.
21. I.41
«Просыпались глухими ночами…»
Просыпались глухими ночами
От далёкого воя сирен
Зябли плечи и зубы стучали,
Беспросветная тьма на дворе.
Одевались, спешили, балдели,
И в безлюдье широких полей
Волочили из тёплой постели
Перепуганных сонных детей.
Поднимались тропинкою в гору,
К башмакам прилипала земля.
А навстречу — холодным простором —
Ледяные ночные поля.
В темноте, на дороге пустынной,
Зябко ёжась, порой до утра,
Подставляя озябшую спину
Леденящим и острым ветрам.